Изображение создано при помощи модели Шедеврум
Живая речь – поле изобретений, дерзкого использования привычных конструкций. Как говорить правильно – найдем в грамматиках и словарях. Как на деле говорят носители языка – рассказывает книга лингвиста Александра Летучего о русском синтаксисе, опубликованная Издательским домом ВШЭ. О своей технике создания книги он размышляет в проекте IQ Media «Пишу легко». Все материалы проекта – здесь.
Александр Летучий
Доктор филологических наук, профессор Школы лингвистики НИУ ВШЭ, научный сотрудник Научно-учебной лаборатории по формальным моделям в лингвистике факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Института русского языка РАН.
– Александр Борисович, начнем с главного: зачем вообще писать книгу? Наши спикеры говорят по-разному: для одних это возможность высказаться, стать видимым, транслировать знания, для других – это самопознание, для третьих – любимая работа и удовольствие.
– Мне кажется, что в хорошем случае любая научная публикация дает удовольствие от того, что в процессе ее подготовки что-то исследуешь, подходишь к теме с определенными ожиданиями, а потом оказывается, что все сложнее, и нужно предложить свое объяснение этих явлений. В книге ты открываешь что-то, что в самом начале даже не обдумывал.
В интересном случае книга – это исследование. Написание книги позволяет более широко взглянуть на проблему, уловить те связи, которые иногда сложно заметить, если это, например, пять статей по разным темам. Статьи тоже нужно писать, но именно в книге можно выявить неочевидные соотношения между темами, про которые раньше не думал.
Книга позволяет показать те аспекты, которые в статье обычно остаются за рамками. Кроме того, есть некоторая точка зрения, которой ты придерживаешься и объясняешь, почему другие подходы здесь не годятся. А в книге можно повертеть языковой материал с разных сторон и понять, что иногда возможны разные точки зрения.
– Плюс – книга делает автора более видимым, заметным в науке.
– Это зависит от того, насколько узкая или широкая книга. Так или иначе, наверное, отчасти она повышает заметность.
– Все начинают книги по-разному. Кто-то набрасывает идеи или заметки, а кто-то сразу пишет план или синопсис. Какую технологию выбрали вы?
– У меня уже был курс по синтаксису, который я читал студентам и который был выстроен по определенному плану. Вначале, когда я еще только делал заготовку (я хотел подать на конкурс учебников, который проводит Издательство ВШЭ), я примерно ориентировался на план курса, и книга получалась небольшой. Но в процессе написания она стала заметно больше – в книге по синтаксису сложно обойтись без некоторых проблем. Какие-то ее части я переставил. Когда что-то добавилось, оказалось логичнее изменить и порядок изложения, где-то соединить, удлинить и пр.
Почему я вообще решил написать книгу по своему курсу синтаксиса? В каком-то учебном году взаимопонимание со студентами складывалось с трудом: возможно, курс попался не очень сильный, а может быть, я что-то неудачно объяснил. Так или иначе, один из студентов, самый активный, прислал мне результаты опроса, который ребята провели между собой, но решили меня ознакомить. Из него было ясно, что курс им не нравится. Были комментарии, что если ты участвовал в олимпиадах, то тебе еще ничего, а если нет – то многое непонятно.
– Студентам показалось, что курс – повышенной сложности?
– Вообще он таким не был, но у них как-то так получилось. На самом деле курс на курс не приходится. Всегда есть студенты, которые уже в начале 2-го курса активно читают о разных подходах к лингвистике и которые говорят, что курс для них – «слишком простой». А этому курсу было «слишком сложно». И я решил вначале записывать им конспект – это были разные файлы по разным темам, а потом я их объединил. Получилась книга.
– В лингвистике материал для книги собирают по-разному: набирают кейсы, делают картотеку или, например, пользуются Национальным корпусом русского языка (НКРЯ – онлайн-коллекцией русскоязычных текстов). Как собирали материал вы?
– В лингвистике мы действительно пользуемся НКРЯ и также делаем опросы носителей языка. Когда я просто читаю курсы про русский язык, я не всегда ищу примеры в корпусе (хотя стараюсь, особенно если есть сомнения, какой вариант лучше). А когда я писал книгу, то уже по максимуму искал примеры в НКРЯ. Иногда это занимает много времени, потому что, во-первых, каких-то вещей в корпусе просто немного, а во-вторых, порой это новые вещи. А подчас это вообще не связано с новизной, а нужно, например, найти соответствия разных времен глаголов, чтобы в главном предложении было одно время, а в зависимом – другое. Когда приходится искать в НКРЯ, оказывается, что там «шум» – вроде бы нашлось, но это другая конструкция.
А вообще есть такие конструкции, которые носители употребляют (часто спонтанно), но не очень признают, понимая, что они не совсем нормативны. Так, многие говорят и пишут, особенно в интернете: «Пришло пару человек» (винительный падеж используют вместо именительного). Я несколько раз пробовал спрашивать, почему человек так сказал, но тот сразу начинает отрицать, уверяет, что так не говорил. И в НКРЯ таких разговорных конструкций тоже довольно мало, потому что корпус больше ориентирован на литературные тексты (художественные произведения и статьи в газетах), а устной разговорной речи там мало.
– Как объясняется феномен «Пришло пару человек?»
– В языке слова, особенно промежуточного статуса, могут перетекать из одного класса в другой. Слово «пару» постепенно начинает употребляться, как «несколько» или «немного» – как неизменяемое обозначение количества. И носители это уже спокойно используют, но еще не признают это нормативным.
Я хотел, чтобы это был учебник и курс не про то, как правильно говорить (в лингвистике мы ориентируемся не на прескриптивный подход – предписания, как в культуре речи, что надо, допустим, говорить «надеть платье», а не «одеть»), а на то, как мы говорим в действительности.
– Получается, что вы опираетесь на узус, практику.
– Да, можно различать литературный и разговорный язык, но, тем не менее, хочется показать, как это устроено реально. Это не всегда было просто найти, поэтому в учебнике по русскому синтаксису есть и не корпусные примеры, а, например, найденные с помощью поиска в интернете.
– По сути, это скрупулезная работа детектива, который ищет что-то типа улик, отпечатков пальцев и пр. Другое возможное сравнение – работа биолога, который с лупой рассматривает разные подвиды одного вида.
– Мне кажется, что лингвистика – нестандартная гуманитарная наука. Она действительно похожа на физику или биологию. Представители других гуманитарных наук – историки, культурологи, социологи – исследуют сознательные модели того, как человек (или человечество) себя ведет. Литературоведы – скажем, пушкинисты или специалисты по Венедикту Ерофееву – смотрят, как и для чего это сделано. В этом смысле они могут ретроспективно разговаривать с Ерофеевым или Пушкиным, думать о том, как и для чего автор написал так-то – из соображений ритма или с более глубокой целью. И все это сознательные модели, хотя бы отчасти.
Лингвисты же нередко изучают очень спонтанные явления, когда носитель языка не всегда может отрефлексировать то, почему он так говорит, какой вариант он употребляет. Для лингвистов самое ценное иногда – когда человек не «испорчен» тем, что старается следовать какому-то стилю, а просто что-то говорит или пишет, и мы из этого можем понять что-то про устройство языка.
Это похоже на науки о природе, когда мы нечто наблюдаем, вырисовывается некая закономерность, но придать этому сознательное измерение, цель, ради которой что-то делается, не получается, а можно просто наблюдать поведение нескольких животных, закономерности движения частиц и пытаться вывести общее правило.
– И отслеживается эволюция. В данном случае – изменения языка.
– Да, и изменения тоже. Есть специалисты по истории языка, а я больше ориентируюсь на современный язык, но получается, что изменения тоже охватываются: что-то новое или то, что раньше употреблялось больше, а теперь употребляется меньше.
– Какие самые необычные примеры синтаксиса вам попадались?
– Например, есть такие конструкции, которые есть даже в корпусе, – человек пишет: «Начни с того, что рассмотри эту фотографию». Это очень нетипично: тут два повелительных наклонения и очень странное сочетание второго из них со «что» в придаточном предложении. Но из этого узкого явления «разматывается» более широкое. Есть фазовые глаголы (типа «начать», «ограничиться тем, что»), которые по смыслу – почти пустые, не обозначают какой-то ситуации / события. Специфика их употребления – в том, что их форма может дублироваться еще и в придаточном предложении, и синтаксически подчиненный глагол («рассмотри») – по смыслу оказывается главным, поскольку вносит основной вклад в значение предложения. И так как «начать» и «рассмотреть» выражают одну ситуацию, просто в разных аспектах, они выражаются одной формой.
– Иногда говорят о тенденции к упрощению синтаксиса, порой – наоборот, об усложнении.
– Такого я, по крайней мере, не вижу. В принципе еще с середины ХХ века говорят, что вместо форм падежей чаще начинают употреблять конструкции с предлогами: вместо «кому-то» – «для кого-то». Но тут сложно обобщать. Где-то в этой ситуации употребляются предлоги, но в то же время в какой-то другой точке языка происходит так, что предлог не употребляется там, где мы бы его ожидали. Так, в разговорной речи часто бывает, что вы спрашиваете человека, где он сейчас находится, и он отвечает: «Красносельская», а не «На Красносельской», как рекомендовали бы прескриптивные учебники (на вопрос «где?» по логике должна отвечать предложная группа).
Я, скорее, говорил бы о каких-то локальных закономерностях. Так, в некоторых случаях, где раньше употреблялся инфинитив, начинают использовать другие конструкции. Раньше в литературе было много примеров типа «достоин быть отмеченным», «заслуживает быть рассмотренным». Сейчас чаще говорят «достоин того, чтобы его рассмотреть», «заслуживает того, чтобы отметить».
Несколько меняется употребление падежей. Есть «вторые» падежи – второй родительный («налить чаю», «насыпать сахару») и второй предложный («находиться в аэропорту», «жизнь в лесу»). Но если второй предложный употребляется активно, то вместо второго родительного все чаще применяется первый («налить чая», «насыпать сахара»). Таких примеров можно привести много, просто они про отдельные разделы грамматики.
– Часто можно услышать конструкцию «вполне себе хороший». Откуда взялась эта «редкая птица» с возвратным «себе»?
– Этого наблюдается очень много. Моя жена Елена Никишина, которая преподает в Вышке французский язык, замечает, что часто всплывают вещи, общие для русского и французского. Нечто подобное было уже в латыни – особый дательный падеж (dativus ethicus – «дательный нравственного участия» или «моральной оценки»). Это разные подтипы того же явления, что и, например, «А он себе стоит лбом к дереву, как ни в чем не бывало». В этом случае местоимение не обозначает нового участника, а, скорее, привносит какие-то дискурсивные значения. Во французском это тоже есть. А есть и такой пример: «Ты мне тут не выступай!». Говорящий тем самым подчеркивает недовольство поведением собеседника.
– Нередко книгу удобнее и психологически проще писать с середины, с самой сути, а вводную часть добавлять потом. Как делаете вы?
– Я тоже пишу введение в конце, поскольку это не самая интересная часть работы. Замечу также, что не только в написании книг, но и в любой научной работе бывает важно переключаться между задачами. Бывало, что я писал учебник, но оставлял какой-то один раздел, которым давно занимался, и переходил к другому, поскольку действительно устаешь от одной темы.
Хорошо, например, когда одна тема уже в активной разработке, а другую вы только начинаете, и можно переключаться между ними, чтобы труд не был слишком монотонным.
Мне нравится писать. Для меня это – как путешествие в новую страну, которую я постепенно осваиваю: связи языковых явлений шаг за шагом становятся понятны. Ведь очень недолгое время непонятно, что делать, а когда уже понятно – углубляешься, проверяешь догадки корпусом, и это затягивает: хочется понять, как все это устроено.
И еще важный навык – даже в научной статье, а не только научно-популярной, должна быть некая интрига: сначала не понимаешь чего-то, потом кажется, что понял, или ты идешь в одном направлении, а потом оказывается, что все сложнее и что твое объяснение не покрывает всего разнообразия явления, которым ты занимаешься.
– Важно ли для учебника или статьи интересное начало? Ведь должны же мы привлечь читателей-студентов.
– Как раз для учебников это больше нужно, потому что, когда пишешь статью, ты понимаешь, кто ее прочтет, и можно безбоязненно использовать термины. А вот если учебник писать на таком же сложном уровне, как специальные статьи, тогда не очень понятно, в чем он студентам помогает. С другой стороны, если слишком разжевывать материал, сильным студентам будет неинтересно. Нужно было выдерживать баланс между простым и сложным. В учебнике важно сделать так, чтобы было интересно и чтобы было понятно.
Моей целью не было предложить некий сверхновый формальный подход, поскольку жанр учебника предполагает другое. Однако мне хотелось углубить, показать в другом свете известные вещи. И в книге много того, что я сам искал и исследовал (например, вопросы, связанные с подъемом, с субстантивированными прилагательными). Думаю, что она может заинтересовать не только студентов-лингвистов.
– Уточним про субстантивацию – превращение прилагательного в существительное. Это «столовая», «дежурный», «жаркое». Почему мы опускаем существительное – экономим? Оно кажется уже избыточным?
– Я думаю, что здесь бывает по-разному. Субстантивация очень разная. Это не тот случай, когда «у тебя черная кошка, а у меня – белая», где имеется в виду белая кошка, и мы смотрим на контекст. Но есть слово «столовая», и ему существительное не нужно, – оно как бы само себе имя существительное. Есть случаи типа «столовая», «жаркое», когда это закрепилось, и «столовая» всегда означает нечто определенное – предприятие общепита, а «жаркое» – блюдо, мясо с картошкой. А есть интересный промежуточный случай, когда говорят: «Пьяных было немного». Или: «Грязное клади сюда, а чистое – сюда». И нельзя сказать, что это такая же субстантивация, как «жаркое», – в словаре «грязному» и «чистому» нельзя приписать определенное значение. Получается, что мы можем сэкономить и по контексту, из предыдущих предложений, понимаем, что грязное, а что – чистое (например, белье). Или в примере про пьяных – понятно, что речь о людях из какого-то множества. Под этим процессом, когда прилагательное употребляется как существительное, на самом деле можно различать несколько типов. Это широкая и неоднородная категория.
– Как вы «настраиваете» нарратив? Чей стиль служит для вас камертоном?
– Не могу сказать, что я кого-то читаю специально для этого, но, пожалуй, есть образцы. Это четыре человека, с которыми я давно уже общаюсь как с коллегами, но все они меня учили. Это Владимир Александрович Плунгян, руководитель моей кандидатской диссертации, Вера Исааковна Подлесская, очень хороший синтаксист, Екатерина Владимировна Рахилина, которая руководит Школой лингвистики в Вышке, и Яков Георгиевич Тестелец. Еще назову Григория Ефимовича Крейдлина, который сначала занимался лингвистической семантикой, а потом – лингвистикой жестов (тем, какую роль жесты играют в коммуникации). Григорий Ефимович прежде всего учил нас, что не надо верить тому, что на первый взгляд кажется. Мы иногда говорим: «Ну вот это понятно», и, казалось бы, вопрос закрыт. Но на деле вопрос никогда не закрыт.
А у Якова Георгиевича я очень многому научился. Он в свое время издал учебник по общему синтаксису, и это было большое событие (мы тогда как раз закончили второй или третий курс), – раньше такого всеобъемлющего учебника не было. У Якова Георгиевича я учился строгости анализа и тому, как его описывать. И еще у всех у них я, пожалуй, учился тому, что никогда не надо упускать из виду какие-то мелочи. То, что может показаться мелким, может потом оказаться самым интересным. И, как я уже говорил, в научной статье должна быть какая-то интрига.
– Как в хорошем детективе: загадка – и разгадка.
– Да. У очень хороших, сильных студентов, которые уже после первого курса съездили в экспедиции или исследовали что-то интересное в русском языке, бывает, этого не хватает. Они пишут приблизительно так: «Мы обсудим, какие употребления есть у такого-то показателя в марийском языке» – и перечисляют их и каждое комментируют. И в принципе никаких претензий к их данным и к тому, как они их обобщают, – нет, и понятно, что человек очень знающий. Но иногда просто из-за отсутствия опыта ему не хватает умения интересно излагать, чтобы это хорошо читалось и чтобы был вопрос, на который сходу не получается получить ответ.
– Важно, что в книге читатель будет иметь дело с живым языком, а не со словарем или грамматикой.
– Это для русского языка иногда тяжело. Есть очень разные круги людей, которые им интересуются. Я сейчас говорю не про профессиональных лингвистов или студентов, которые учатся в Вышке (они уже в той или иной мере понимают, что это интересно). Есть люди, которые интересуются тем, что делают лингвисты и что нового в языке происходит. А кто-то, наоборот, считает, что нужно все нормализовать и показать, как писать правильно. Я нигде не упоминаю, что «так писать нельзя». В книге есть лишь места, где я пишу, что что-то редко встречается или выглядит неграмматичным. Но я все же не даю рекомендаций, что правильно, а что – нет. Хотя об этом можно поговорить отдельно.
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!