Изображение создано при помощи нейросети
(Нео)авангард – художественная система, которая приглашает к творчеству множество людей, позволяет смелее экспериментировать и шире смотреть на границы искусства, терпимее относиться к миру и людям. О неоавангарде в российской поэзии второй половины ХХ – начала XXI века рассказывает его исследователь, автор книги, опубликованной ИД ВШЭ, профессор Школы филологических наук Высшей школы экономики Михаил Павловец. Интервью – часть спецпроекта «Пишу легко» о создании текстов.
Михаил Павловец
Доктор филологических наук, профессор Школы филологических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, автор исследований современной русской поэзии и прозы, преподаватель курсов по современному литературному процессу, популяризатор филологии
Содержание:
– Михаил Георгиевич, в спецпроекте «Пишу легко» исследователи Вышки делятся опытом, зачем и как они писали книги. Кто-то называет книгу своей исповедью, кто-то – любимой работой, кто-то старается закрыть пробелы или стать заметным, продвинуть свои исследования. Так зачем писать книгу – и как делать это легко?
– В 1920-е годы представители литературного объединения «Серапионовы братья», встречаясь, приветствовали друг друга словами: «Здравствуй, брат! Писать очень трудно...». Я бы тоже сказал, что книга для меня – большой тяжелый труд. Я писал ее в общей сложности 15 лет. По сути, это моя диссертация. В 2008 году я нашел тему – неоавангард в новейшей русскоязычной поэзии – и стал ею заниматься. Но жизнь устроена так, что нужно разрываться между занятиями наукой, преподаванием, общественной нагрузкой, управленческой работой и т. д. Когда ты садишься за книгу или научную статью, ты неизбежно чем-то жертвуешь: обделяешь вниманием свою семью, не идешь в театр, ты должен вырвать это время у сна, спорта, прогулок. Я готовил диссертацию 15 лет, а писал ее, по большому счету, 10 месяцев. В 2018 году я за полгода написал 200 страниц диссертации и был уверен, что это 80% моей работы. Теперь нужно было только дописать ее. Но за последующие пять лет я ни разу не сел за продолжение диссертации. Я мог писать статьи, но не мог заняться диссертацией, поскольку это другой жанр. Почему я не мог продолжить работу над ней?
Например, я с коллегами придумал чемпионат сочинений «Своими словами» и руководил его разработкой, была создана лаборатория, и все это отнимало время и силы. Но мне дали четыре месяца отпуска, чтобы я занимался только чемпионатом – и диссертацией. Для меня это был огромный подарок! Ежедневно я с утра садился за стол и работал до вечера (понятно, с прогулками, с гимнастикой, семейными делами). Книгу можно писать только так, поскольку нужно удерживать в голове огромный объем информации и не занимать ее чем-то другим.
Кандидатскую диссертацию я в свое время написал за два месяца, а докторскую – за 10 месяцев, но в два приема с разрывом в пять лет. Эти четыре месяца были для меня абсолютным счастьем. В результате у меня получилось 560 страниц – и концепция книги поменялась, и углубилось исследование. Я рад, что так получилось. Но вспомним, как у Пушкина в стихотворении книгопродавец говорит поэту:
«Вам ваше дорого творенье,
Пока на пламени труда
Кипит, бурлит воображенье;
Оно застынет, и тогда
Постыло вам и сочиненье».
Действительно, пока ты пишешь, для тебя нет ничего дороже твоей книги. Когда она написана, тебе страшно хочется этим поделиться, и очень важно не потерять эти месяцы, потому что проходит год-два – и ты теряешь интерес к написанному, книга живет отдельной жизнью, а у тебя в голове уже роятся новые замыслы, и ты думаешь об их воплощении.
– Поговорим о теме исследования: как вы определяете (нео)авангард? Это тоска по авангарду начала ХХ века?
– Это тоска по абсолютной новизне. Мои герои – поэты – делали авангард после авангарда. По сути, в СССР авангард был закончен во многом искусственным образом, оказался невозможным уже в начале 1930-х, когда были разогнаны авангардистские группы, создан единый Союз писателей, вне которого творчество было почти невозможно, началась борьба с формализмом, и кого-то из авангардистов отправили в ссылку, а в конце 1930-х большинство из них погубили. То есть сам по себе авангард себя не исчерпал – он был насильственно прерван. После смерти Сталина режим смягчился – по крайней мере, не сажали за то, что пишешь стихи.
– Исключая Бродского, которого обвинили в «тунеядстве».
– С Бродским – отдельная история. Это так называемый exemplum – «острастка». Тактика поменялась: теперь сотнями уже не сажали – надо было показательно посадить кого-то известного, чтобы остальные поняли, что может быть с ними. Возвращаясь к неоавангарду: понятно, что поэты-неоавангардисты не могли действовать так, как официальные советские писатели, – ведь отношение к авангарду было по-прежнему негативным. Вспомним разгром, устроенный Хрущевым в Манеже. Есть мнение, что это был его собственный каприз. Но, по воспоминаниям художника Леонида Рабичева, на деле все было подготовлено – членами официозного Союза советских художников, которые ревновали к популярности у публики молодых, ярких авангардистов, например, из школы Элия Белютина (творческое объединение абстракционистов, оплот советского неофициального искусства), и которым нужно было натравить взбалмошного Хрущева на молодых авторов. Это извечная история – одни творцы из зависти науськивают власть на других творцов (вспомним «Мастера и Маргариту»).
И неоавангардисты, о которых моя книга, конечно, в основном, писали для себя. В отличие от авангардистов первого призыва они уже не собирались делать мировые революции (как, скажем, Маяковский) и перестраивать мир. Они хотели сделать немного эскапистскую революцию – внутри искусства. Их цель была, во-первых, обобщить то, что уже было сделано и что было запрещено, забыто, а во-вторых, завершить авангардистский проект, дав ему возможность естественным образом исчерпать свои потенции, пройти те тропинки, которые еще не были пройдены.
– Это была попытка воскрешения авангарда?
– Да, попытка продолжить, вступить в права наследования – именно потому, что авангард не закончился естественным образом, в отличие от, например, русского реализма XIX века, который прошел долгий путь от Пушкина до Чехова, и его не запрещали, он по-своему пришел к тому, чтобы дать место символизму и иным художественным направлениям эпохи модерна. В случае же с авангардом власть решила быть «эффективным менеджером» литературного процесса, поскольку чиновник якобы лучше художника знает, что нужно народу.
Что касается неоавангарда, то возникли группы авторов, которые до сих пор известны в основном лишь специалистам. Это связано и с тем, что их не печатали, не исследовали, и с тем, что авангард сам по себе – предмет интереса довольно узкого круга. У авангарда сложилась репутация чего-то непонятного, а люди боятся такого (снова вспомним роман Булгакова). Советская власть тоже считала, что все, что непонятно, не должно существовать. Если главный чиновник не понимает это искусство, оно не имеет права на существование.
Моя задача как исследователя была заполнить лакуну. Мы знаем, что были авангардисты начала XX века, а в конце столетия появились поставангардисты – Дмитрий Пригов, Лев Рубинштейн (концептуалисты), соц-артисты. Но что было между историческим авангардом и поставангардом? Моя задача была заполнить это белое пятно и показать другим. И сейчас о неоавангарде и его авторах пишутся сразу несколько диссертаций.
– То есть возникла целая экосистема изучения неоавангарда?
– Я не считаю, что это исключительно моя заслуга. Я работал вместе с целым рядом современных ученых: это знатоки ленинградского андеграунда Илья Кукуй и Петр Казарновский, американская исследовательница андеграунда Энсли Морс, итальянец Массимо Маурицио, чех Томаш Гланц, сербская ученая Корнелия Ичин – и целая плеяда ее учеников. Моя задача была обобщить сделанное, дать этому имя, использовать свои возможности как преподавателя и популяризатора литературы, запустить процесс исследования неоавангарда следующим поколением филологов.
– По сути, вы дописали историю русской поэзии ХХ века.
– Именно так. И сразу после выхода книги мы с коллегами сделали четырехтомное «Собрание сочинений» Генриха Сапгира, а замечательная команда питерских аспирантов и студентов выпустила книгу Александра Кондратова «Отыщу убещур: Археология авангарда».
Молодые авторы, чувствующие свою связь с авангардом, ощутили академическую поддержку. Получается, что между ними и авангардистами начала XX века существует непрерывная, яркая история.
Сейчас появилась мода на произведения поэтессы из группы трансфуристов Ры Никоновой (Анны Таршис): переизданы ее романы, готовится собрание сочинений. Недавно сербская исследовательница русского авангарда Корнелия Ичин попросила меня посмотреть антологию абсурдной драматургии, которую она переводит на сербский язык. Я спросил: «А где же Ры Никонова?». Она удивилась: «Как? Я чего-то не знаю?». Я прислал ей драмы поэтессы, и Корнелия вскоре ответила, что уже перевела пять ее пьес. И теперь тексты Ры Никоновой выйдут среди текстов других ярких поэтов-абсурдистов (Хармса, Введенского и пр.). Россия напоминает о себе, что она не только родина великой иконописи и великой классической музыки (Мусоргского и Чайковского), но еще и родина авангарда, и не только исторического – Малевича, Кандинского, Хлебникова. Россия – страна, в которой эти традиции не оборвались.
– Поэзия – это звуковой феномен (поэты говорят, что сначала слышат гул, вибрации, а потом пишут стихи) или эксперимент сословом как «пучком смыслов»? Что искали авангардисты в слове, если возникали «нулевые» или «пустотные» тексты (примерно как пьеса Джона Кейджа «4′33″» была исследованием молчания)?
– Авангардная и неоавангардная поэзия одновременно направлены в несколько сторон.
– Есть ли еще какой-то путь поэтических поисков?
– Это то, что «с другой стороны». Не разрушать, а дополнять: к тем законам, которые есть в поэзии, добавлять еще. Есть «поэзия формальных ограничений», когда ты, например, помимо рифм и ритма, ставишь задачу, чтобы все слова в строке начинались на одну букву («тавтограмма»). По сути, это ментальное упражнение. Есть ропалический стих, в котором слова постепенно увеличиваются по числу букв или слогов, причем рифма и ритм должны сохраняться. Есть «палиндромы», в которых слова слева направо и справа налево читаются одинаково, и при этом сохраняется смысл.
– Где же здесь эмоции – движущая сила поэзии? Вот интеллектуальное удовольствие – налицо.
– А разве здесь нет эмоций? Во-первых, это эмоции самого художника – эмоция поиска, подбора вариантов, эмоция находки: ты решил задачу, которую перед собой поставил, потом посмотрел на это и сказал: «Это хорошо!». А читатель поразился твоему мастерству и изобретательности. Вопрос только в том, где это удивление сохранится, а где только пальцем у виска покрутят: «Это уже больше похоже на какие-то кунштюки (фокусы), а не на искусство». Значит, где-то там проходит граница между искусством и подобными упражнениями, и интересно ее нащупать, а то и отодвинуть.
– Как в этом случае меняется само понятие поэзии?
– Оно бесконечно переизобретается. Если бы вы сейчас предложили Моцарту послушать современную арт-группу или дали Пушкину почитать Маяковского, Моцарт и Пушкин, наверное, не оценили бы. Пушкин, кстати, не смог оценить творчество Тютчева, а что же говорить про Маяковского, Хлебникова? И это нормально. Любое искусство – как велосипед: пока ты «едешь», оно живет. Искусство не может замереть.
– Извечный вопрос: есть ли эволюция в искусстве…
– Есть. Но эта эволюция не значит, что искусство XXI века – выше искусства XIX века. Я категорически против и другой точки зрения, заложенной в школьной программе, что вся история культуры – это история ее деградации. В 9-м и 10-м классе школьники изучают литературу XIX века. А на XX и XXI век у нас остается выпускной класс, в котором большая часть времени тратится на подготовку к ЕГЭ. Почему-то считается, что был у нас Пушкин, Достоевский, а сейчас никого нет, кто годился им хотя бы в подметки.
– Получается, что изучение неоавангарда – просветительский проект.
– Абсолютно. Для филологии огромный вызов и важнейшая задача – переизобрести себя, понять, зачем мы нужны людям. До этого долгое время было ощущение, что филология – нечто вроде служения, что рукопись дороже человека. Лет 30-40 назад произошел антропологический поворот. Эпоха модерна держалась на представлении, что плоды человеческих рук – дороже самого человека, и, если горит Лувр, нужно прежде всего спасать «Джоконду», а уже затем людей. Сегодня мы переосмысливаем эту позицию, понимая, что, если мы показываем «Джоконду», значит, она зачем-то нужна людям, а не наоборот: она что-то привносит в нашу жизнь, меняет ее качество.
– А как авангард меняет качество нашей жизни? Открывает безграничные возможности творчества?
– Авангард открывает поле собственного творчества для тех, кто раньше даже не представлял себе, что может творить. Авангард – очень демократическое искусство. Кажется, что он элитарен, но это не так. Все знают, что такое дизайн, а он как раз вырос из авангарда – сама идея, что художник может творить не только прекрасные картины, но и работать над посудой, интерьером, как, например, Малевич, Эль Лисицкий, Шагал.
Авангард расширил наши представления о прекрасном и показал возможности красоты в том, в чем раньше эту красоту не замечали.
Репродукцию «Черного квадрата» Малевича можно повесить так, что она не будет ужасать своей бездной, а, напротив, будет создавать особую ауру в пространстве. Авангард выходит за рамки, очерченные традиционным искусством, в саму жизнь. Вспомним Маяковского: «Улицы – наши кисти, площади – наши палитры» («Приказ по армии искусства»). Стрит-арт, уличные перформансы – следствие авангарда, следствие нашего представления, что мы можем жить в мире, преображенном художником, наполненном красотой. Во многих европейских городах стоит выйти за пределы исторического центра, и ты оказываешься в индустриальной помойке: кругом серые панельные дома, брутальный функционализм, погружающий человека в депрессию. А авангард несет в себе идею преображения даже самых неожиданных мест. Например, я очень люблю мурал со стихограммой «АЯ» Дмитрия Пригова в Беляево. Кстати, когда в ходе ремонта его закрасили, местные жители потребовали вернуть мурал.
– Все же уточним: на кого именно ориентировались неоавагардисты? На футуристов, обэриутов, «Серапионовых братьев»?
– Много на кого – например, на европейскую традицию: на автоматическое письмо сюрреалистов, на дадаистов, на послевоенный авангард – группу леттристов, на конкретистов («конкретную поэзию»). У нас появились собственные конкретисты и сюрреалисты. Более того, многие из наших авторов делали какие-то вещи совершенно автономно, а потом обнаруживали, что то, что они делали, имеет параллели и в западном искусстве.
– А с другой стороны был неотрадиционализм.
– Там тоже были свои достижения. Но неотрадиционализм – это как бы одна нога искусства, а, чтобы тверже стоять, искусству желательно иметь две ноги, и вторая из них – развитие традиций исторического авангарда. Под этим подразумевается диалог, полемика, соперничество – и это вполне конструктивно для искусства.
– Получается бесконечный поэтический турнир.
– Да. Более того, как мы знаем, даже вполне классические, традиционные авторы вдруг обращались к авангардным формам. Скажем, поэт-консерватор Юрий Кузнецов вдруг написал стихотворение из одних знаков препинания, вовсе без слов! И наоборот, поэты, начинавшие как авангардисты, к концу жизни становились завзятыми традиционалистами. Вот примеры: поздний Брюсов культивировал довольно сложную экспериментальную форму, а начинавшие как авангардисты Пастернак и Заболоцкий, напротив, пришли к «неслыханной простоте». И это нормально для искусства – постоянный поиск разных языков и форм.
– Вокруг книги образовалась целая инфраструктура.
– Я читаю лекции, провожу семинары по теме, записал курс по авангарду. У меня есть курс по авангарду и неоавангарду для филологов Вышки, были подкасты по неоавангарду. Сами авангардисты придавали огромное значение популяризации своего творчества. Авангард сам по себе – эстетика манифестарная: авангардисты, с одной стороны, показывали что-нибудь непонятное, скандальное, а с другой стороны, тут же писали манифест. Так, «Пощечина общественному вкусу» – инструкция, как нужно понимать футуристов. Я стараюсь помогать неоавангардистам становиться понятнее для окружающих. Важно расширять у людей восприимчивость к искусству. У человека, чьи эстетические горизонты достаточно широки, качество жизни гораздо выше, чем у человека, который застыл в позапрошлом веке и ничего, кроме классики, не воспринимает. Интеллектуальная широта помогает общаться с другими людьми, лучше понимать их, обеспечивать себе культурный досуг.
– И сама литература учит нас понимать людей и жизнь в целом.
– Это одна из ключевых ее функций, особенно сейчас, в эпоху «антропологического поворота». Думаю, нужно преодолевать представление о том, что якобы «если надо объяснять, то не надо объяснять». Надо рассказывать людям, чем мы, филологи, занимаемся. Кстати, в зарубежном литературоведении научные труды все чаще пишутся внятным и понятным языком. Открываешь книгу на сложную тему и видишь, что автор старается быть понятным. Наши великие ученые, например, Андрей Зализняк, Михаил Гаспаров, были прекрасными популяризаторами филологии. Если ты чувствуешь в себе потенциал рассказывать о своих исследованиях за пределами профессионального общества, это очень важно. Как говорил Михаил Гаспаров, массовая культура – лучше, чем массовое бескультурье.
Научиться анализировать и понимать литературу можно на бакалаврской программе «Современная филология» Школы филологических наук НИУ ВШЭ. Детали программы – здесь. Есть и магистерские программы– по литературному мастерству, филологическим исследованиям, преподаванию русского языка и литературы в школе и др. Больше узнать о Школе филологических наук Вышки можно тут.
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!
