Изображение создано при помощи модели Шедеврум
Почему пьеса «Кабала святош» никогда не обойдет по популярности роман «Мастер и Маргарита» и повесть «Собачье сердце», каков рецепт фантастики у Михаила Булгакова, что роднит его с Маркесом и чем удивляет творчество русского классика, к 135-летию со дня его рождения IQ Медиа рассказал филолог, доцент Школы лингвистики НИУ ВШЭ Борис Орехов.
Борис Орехов
Кандидат филологических наук, доцент Школы лингвистики ВШЭ, автор и ведущий филологического подкаста, главный редактор журнала «Цифровые гуманитарные исследования», автор сайта, посвященного «Слову о полку Игореве», создатель и ведущий подкаста о мировых университетах
Фото: Даниил Прокофьев
Содержание:
– Борис Валерьевич, как-то вы заметили, что фигура Михаила Булгакова – совершенно удивительная. В чем заключается это особое свойство?
– Фигура Булгакова – не только удивительная, но и очень обнадеживающая. Всех классиков читают сначала в школе, и часто из-под палки. А после школы читают уже лишь самые сознательные. Энтузиасты-гуманитарии в душе (не обязательно по профессии) берут с полки том «Войны и мира» Толстого и перечитывают. Это первая мотивация. Вторая мотивация состоит в том, что книги классиков начинают читать благодаря экранизациям. Вышла громкая киноверсия – и роман сметают с полок в магазине. В 2003 году после сериала «Идиот» с Евгением Мироновым в главной роли все бросились читать роман Достоевского. В 2024 году вышла новая экранизация «Преступления и наказания», что снова подогрело интерес к Достоевскому.
Михаила Булгакова же помнят и читают всегда. Почему же он – обнадеживающая фигура?
Про литературу многие забыли и помнят только самих писателей, а если празднуют юбилей какого-то классика, то обсуждают прежде всего биографию. Даже Пушкин, к сожалению, больше интересен публике как историческая фигура, а тексты его вспоминают гораздо реже. С Булгаковым все наоборот. Его биографию вспоминают, но, скорее, через силу. Знают, что по профессии он был врачом, иногда вспоминают, что он написал письмо Сталину. На этом, в основном, все заканчивается. Но Булгакова помнят как раз благодаря его текстам! И читают их чаще, чем вспоминают его биографию.
Печальная тема: литература оказалась редуцирована до биографии писателей. Но Булгаков обнадеживает: мы вспоминаем и читаем именно его тексты, причем не благодаря экранизациям. Наоборот, киноверсии появились благодаря тому, что тексты писателя – сильные.
В советские времена интерес к Булгакову отчасти объяснялся мистикой и его полузапрещенностью. Ведь роман «Мастер и Маргарита» был впервые опубликован лишь на волне хрущевской оттепели. Но, когда советская эпоха закончилась, и «мотор» полузапрещенности уже не работал, Булгакова все равно продолжали читать. Первая экранизация романа режиссера Юрия Кары долго не выходила в прокат, поэтому нельзя сказать, что она поддержала интерес к этому тексту. Но само произведение так написано, что востребовано публикой. Текстов, которые интересны людям на протяжении долгого времени, в принципе не так много. В XIX веке был страшно популярен роман «Что делать?» Чернышевского. Сейчас трудно вообразить, чтобы кто-то вечерком на досуге захотел его перечитать.
В конце 1980-х – начале 1990-х популярностью пользовался «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына – благодаря политическому контексту, в котором он существует. Роман этот, наверное, читают, но не из соображений, «с каким бы автором мне сегодня провести вечер».
– А в случае с Булгаковым люди охотно признаются в любви к его текстам.
– Да, не очень могу себе представить, чтобы кому-то нравился «Архипелаг ГУЛАГ» как художественное произведение. Оно все же наполовину публицистическое, политическое высказывание. А у Булгакова политика – явно не главный драйвер интереса. Его роман построен так, что он оказывается интересен читающей публике, и другие такие примеры трудно вспомнить. Булгаков вселяет в нас надежду на то, что литература даже в эпоху господства других медиа тоже может вызывать любопытство.
– В «Кабале святош» (вспомним новую постановку в МХТ им. Чехова) одна из главных тем – баланс между творческими интересами и служением государству. Насколько эта тема важна для Булгакова?
– Отношения творца и власти – очень чувствительная тема в истории русской литературы. Она имеет давнюю историю – вспомним ключевые эпизоды взаимоотношений Пушкина и императоров Александра I и Николая I. Видимо, есть разные ответы на этот вопрос, которые зависят от контекста, личности писателя и так далее. На мой взгляд, тема взаимоотношений художника с государством – второстепенная по сравнению с тем, как устроены тексты Булгакова. Они вызывают живую реакцию у самых разных читателей. Если сосредоточиться на булгаковском тексте, то названный баланс естественным образом просто существует, и все.
– Если эта тема – на периферии интереса, поговорим о другом. Для кого-то обаяние текстов Булгакова заключается в его любви к жизни. Он живо и точно описывает не только отношения людей, но и мир вещей: подвальчик Мастера с книгами, особняк Маргариты, трапезу Воланда.
– Что касается булгаковского вкуса к жизни, это действительно известная история. Маяковский – главный борец с мещанством – и Булгаков недолюбливали друг друга: у них были очень разные взгляды на жизнь. Тогда были суровые времена, и любовь к комфортной жизни наверняка вызывала у современников противоречивые чувства.
– У Булгакова был ряд немилосердных подробностей – например, рацион профессора Преображенского в голодные 1920-е.
– Понятно, что у каждого человека есть какое-то представление о высоком качестве жизни. Но большинство читателей познакомились с главным романом и повестью уже в эпоху оттепели и застоя, когда качество жизни советского человека улучшилось, и он мог позволить себе мечтать о чем-то подобном. Ясно, что комфорт жизни профессора Преображенского был недоступен для многих, но думать про это было можно. Это может быть составной частью интереса к Булгакову, но не первостепенной.
– Психологи охотно анализируют персонажей Булгакова – так, говорят об ассертивности Преображенского, уверенности и достоинстве без снобизма.
– Психологи странно поступают, видя в литературном персонаже живого человека с характером. Я бы отверг трактовку Преображенского как человека, и у меня есть профессиональные основания для этого. Прежде всего, персонаж, описанный в литературном произведении, – никогда не человек. Персонаж, списанный с реальной личности, тоже будет отличаться от нее. Наполеон у Толстого – конечно, не настоящий Наполеон. Реального человека – профессора Преображенского – и вовсе не было. Существовали прототипы, но литературный персонаж – это не человек, а художественный образ. Профессор выполняет определенную функцию в художественной конструкции повести. Он такой, потому что у автора есть задача представить его как создателя-демиурга.
– И даже его фамилия – с мифологическим обертоном.
– Да, это своеобразный бог, создатель, который мог существовать в 1920-е в Советском Союзе. Понятно, что библейский Бог, помещенный в такие обстоятельства, будет неправдоподобен и разрушит ту художественную иллюзию, которая нужна для повествования. А бог, преображенный в профессора-хирурга, мог быть правдоподобным. Но в целом ориентироваться на персонажей как на ролевые модели – опасный путь. Часто считается, что, читая книги, ты проживаешь еще другие, дополнительные жизни. Это неправда. В литературе изложен не реальный опыт, а специальный художественный.
Кстати о Толстом. Обратите внимание, что и у Толстого, и у Булгакова женского персонажа, связанного с гибелью под колесами рельсового транспорта, зовут Анна (Каренина и Аннушка). Это тоже внутренние механизмы литературы, а не реальность.
– В Борментале все же хочется видеть ролевую модель. Это тип интеллигента, который в нужный момент проявит железную волю, твердость, защитит себя и окружающих. Интеллигент в идеале.
– В массовом сознании интеллигентов часто представляют как людей мягких, и человек, который может дать отпор хамству, – для реальной жизни случай нетипичный. Но сам Булгаков мог дать такой отпор. Он участвовал в боевых действиях (Первой мировой войне), к тому же, на мой взгляд, многие врачи учатся твердости в своей профессиональной деятельности. Ответственность врача, насколько я понимаю, 100 лет назад была выше, чем сейчас, поскольку была меньшая специализация у врачей. Они были вынуждены делать все, так что в этой профессии нужно было быть человеком-кремнем, и Булгаков отвечал этому требованию.
Возвращаясь к психологии: мы можем сказать, что Борменталь – фигура культурного героя. Например, фрейдизм говорит, что нам снится то, чего нам бы хотелось, и сны – реализация фантазии. В этом смысле можно считать, что Булгаков придумал доктора Борменталя, который тоже был реализацией фантазии, но не настоящим типом интеллигента. Но от литературы это далеко. Она представляет нам тексты как высокоорганизованное единство, в котором герой отвечает некоторой задаче построения текста.
– Спрошу о Мастере в двух аспектах. Во-первых, как читателю мне жаль, что он не может быть ролевой моделью: сломленный, он отказался от дела жизни, от себя самого. Во-вторых, ему, кажется, стоило бы поработать над стилем, разредить избыточные ряды эпитетов, экзотических деталей.
– Отвечу на первое замечание: Мастер не может быть образцом с точки зрения романтического идеала, но он может быть образцом с точки зрения спокойной жизни. Он отказался от любимого дела, но идея, что нужно соответствовать романтическому идеалу и никогда не отказываться от дела жизни, – тоже ведь романтическая. Может быть, иногда правильнее быть как раз конформистом, проявлять гибкость, которая позволяет не сломаться от обстоятельств.
Кстати, когда мы читаем о таком человеке, который не всегда мог отстаивать что-то в своей жизни, мы в большей мере ассоциируем такого персонажа с собой. Ведь у нас тоже не всегда все получается.
Что касается ершалаимских глав: кажется, что вы можете быть правы (я, правда, не уверен, что это согласуется с моим читательским опытом). Однако один из главных принципов художественного произведения – контраст. Между московскими и ершалаимскими главами такой контраст очень нужен, и проявляться он будет на разных уровнях (персонажей, стиля и пр.). Но это не отменяет параллелизма между тем, что происходит в Москве и Ершалаиме.
Напряжение между параллелизмом и контрастностью московских и ершалаимских глав создает один из эмоциональных эффектов романа.
Поэтому важно, что если московские главы принципиально правдоподобны и существуют в привычной читателю Булгакова реальности, то другая реальность как раз должна быть принципиально литературной и непохожей на то, что происходит здесь и сейчас.
– Перейдем к вашей идее о фантастике у Булгакова.
– Идея в следующем. Московские главы – это хитро построенная иллюзия того, что в нашей реальной жизни, которая принципиально правдоподобна и детально нарисована, может быть нечто магическое и мистическое. Кажется, именно этот компонент романа – один из ключей к пониманию того, почему Булгаков до сих пор интересен читателям. Литература открывает эту возможность, в которую мы с детства, никому не признаваясь, верим, – что в жизни вокруг нас может быть что-то волшебное и непостижимое.
Жизнь вроде бы обычная, но нам хочется верить, что за серой занавеской реальности живет нечто волшебное и необычное, при том, что в остальной окружающей нас жизни все остается привычным. Когда литература поддерживает это наивное, но такое сладкое представление о том, что жизнь не так проста, как кажется, – думается, она вызывает дополнительный интерес.
– Но булгаковский метод похож на гоголевский, когда вдруг Невский проспект поражает призрачностью, Нос прогуливается отдельно от хозяина, а панночка совершает полеты.
– Связь с Гоголем очевидна, и понятно, что названный мной принцип придуман не Булгаковым. Но он может быть по-разному реализован. Булгаковский подход роднит с гоголевским не только принцип построения прозы, но и взаимоотношения с театром, потому что оба писателя посвятили много времени драматургии. Но, если касаться фантастики, вплетенной в реальность, то здесь есть и те тексты, которые появились позднее Булгакова, но сравнение с ними помогает понять специфику его метода.
Приведу в пример магический реализм. Он связан в первую очередь с латиноамериканской литературой, например, с главным романом Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества».
Булгакова и Маркеса роднит идея вплетенности магии и волшебства в окружающий мир.
Но при этом фантастика и волшебство у Маркеса выглядят еще более буднично, чудо происходит из чего-то очень бытового. А Воланд и его свита у Булгакова с самого начала выглядят чужеродно для Москвы 1920– 1930-х годов. Воланд – «какой-то не такой», глаза у него разного цвета, представляется иностранцем, иногда говорит с акцентом. Свита его тоже довольно вычурная. В магическом реализме это строится не так. Маркес пытается показать мир, в котором чудо принципиально возможно. В этом специфика восприятия чужаком Латинской Америки – кажется, что это удивительное место, где сама реальность фантастична, хотя она материальна и правдоподобно нарисована. А у Булгакова взята за основу реальность материалиста Канта. Но он допускает вторжение фантастического извне. Оно даже может жить где-то за перегородкой.
– Какие еще аналогии с булгаковской фантастикой мы можем привести?
– В романе Владимира Орлова «Альтист Данилов» фантастическое тоже живет в реальном мире. Мир во многих отношениях приземлен, но в нем живут и демоны, пришедшие из параллельного мира. Причем, когда они оказываются в нашей реальности, они тоже обременены теми необходимостями, которые есть в человеческом быте. Так, заглавный герой романа – демон, который играет в оркестре на альте, вынужден занимать деньги и пр. Сосуществование реальности фантастической и бытовой – принцип, который довольно далеко тянется от Булгакова.
Вспомним также цикл романов о «дозорах» Сергея Лукьяненко, где тоже изображена Москва (Тверская, Садовое кольцо и пр.) и где в быт вплетена магическая реальность. Маги ходят по тем же улицам, что и обычные люди. В мире этих романов «иные» живут на Земле параллельно с людьми очень давно, и следы их деятельности обнаруживаются в разных эпизодах.
У Булгакова, кстати, хорошо известны адреса, где происходят фантастические события. Это касается и «нехорошей квартиры», и места, откуда Воланд наблюдает за финальными событиями «Мастера и Маргариты» (с бельведера Дома Пашкова, РГБ).
Тексты Булгакова – как литература – не совпадают с реальностью, но ссылок на реальность там достаточно. Булгаков старается, чтобы мы впали в иллюзию, как будто у него изображена настоящая реальность. В этом смысле он, как вы говорите, мастеровитый писатель.
– Кстати, о Воланде: в чем его обаяние? Отчасти в том, что он пытается восстановить справедливость? Но ведь нельзя сказать, что он – не зло. Он часто жестко обращается с людьми.
– Булгаков знал, как создать обаятельного персонажа. Кстати, иногда мы забываем, что профессор Преображенский обаятелен прежде всего в экранизации «Собачьего сердца» Владимира Бортко, а в повести он не производит такого впечатления. С «Мастером и Маргаритой», кажется, – обратная ситуация: Воланд в романе более обаятелен, чем в экранизации того же Бортко. Киноверсии и литературные тексты могут путаться, но на деле они очень разные. Почему персонаж Воланда так обаятелен в книге? Думаю, что в этом эффекте есть вклад ожидания справедливости, которой жаждет каждый из нас. Но эффект производят даже его мимолетно сказанные слова.
– Читатели часто цитируют эти афоризмы.
– Да, кажется, у нас есть запрос на таких персонажей. Думаю, его могущество, ум тоже по-своему обаятельны. Но есть и такие эпизоды, где он шокирующе ужасен или предстает в неприглядном виде – скажем, на балу, с больным коленом. Как бы то ни было, он милостиво дает дорогу справедливости. Не думаю, что он сам этого хочет, – скорее, он тем самым платит Маргарите за услугу (она стала королевой на его балу). Это немного странно: Воланд – почти всесильное существо, но и у него есть свои сентиментальные или ритуальные требования, которых он придерживается. Он, по крайней мере, не обманывает, и в этом смысле он, конечно, справедлив.
– Один из главных героев романа – Иван Бездомный. Он – «наследник» Мастера. Он приобретает некое мистическое зрение, которое его тоже выбивает из этой реальности.
– Да, и помещает в лечебницу. Все, кого мы упоминали, – Преображенский, Борменталь, Воланд, Бездомный, – не люди, а персонажи. Так, Борменталь нужен в системе персонажей «Собачьего сердца» как балансир для демиурга Преображенского. Чтобы быть вовлеченным в его деятельность, нужен какой-то человек, причем служитель этого культа. Борменталь – «священник» в храме профессора Преображенского. Но все-таки он человек. Так и Бездомный – специальный персонаж-литератор, нужный для того, чтобы записывать происходящие события. В ершалаимских главах эту роль играет Левий Матвей.
Бездомный – такой принципиальный литератор в мире, который требует своего летописца.
Такие требования давно сложились в рассказывании, в литературных конструкциях. Филологи знают, что у каждого персонажа есть своя функция. И сказка, и роман – все это рассказывание, хотя романы более разнообразны. В Новосибирске, например, есть давний проект словаря мотивов мировой литературы.
– Вспоминается «Морфология волшебной сказки» Владимира Проппа. Или «Тысячеликий герой» Джозефа Кэмпбелла.
– Больше вспоминается работа финского филолога и фольклориста Антти Аарне – указатель сюжетов фольклорной сказки. Сейчас есть переработанные и дополненные указатели – Стита Томпсона и Ханса-Йорга Утера. В соответствии с классификацией сказочным сюжетам присваивается индекс Аарне – Томпсона – Утера. Нечто такое новосибирцы пытаются сделать, но не присваивают сюжетам конкретных номеров; видимо, это сложно, поскольку литература более разнообразна, чем фольклор. Но идея в связи с Бездомным такая, что Булгакову нужна была фигура рассказчика, литератора – как конструктивный элемент рассказывания. Остальные литераторы в романе недостойны того, чтобы стать летописцами. А Бездомный – немного наивный сначала, но потом прошедший инициацию персонаж – «прозревает», и именно он способен все описать.
– В итоге Иван становится профессором истории.
– История – в данном случае разновидность литературы. Когда-то немецкий историк Теодор Моммзен получил Нобелевскую премию по литературе за труд «Римская история».
– Любопытно: благодаря Иешуа мы начинаем сочувствовать Пилату. Так тяжело его бремя власти! И так он старается спасти «бродячего философа», мучается, а потом надеется, что «казни не было». Но, если верить истории, игемон был довольно жестоким человеком.
– Булгаков все-таки зависел не от истории, а от литературного текста под названием «Евангелие». Его задача была примерно такая же, как и у любого автора, который обращается к классическому сюжету: где-то он должен согласиться, а где-то – опровергнуть. Идея Булгакова – в том, чтобы в чем-то воспроизвести наши ожидания, а в чем-то – нарушить их так, чтобы у нас было ощущение новизны. У писателя была задача приблизить Пилата к тому уровню, где возможна будет самоидентификация читателя с этим героем. Понятно, что и классический текст, и многие его реализации направлены на то, чтобы читатель идентифицировал себя с Иисусом – как со страдающим, погибающим, но выполняющим свой моральный долг человеком. Но Пилат, каким он показан у Булгакова, тоже способствует идентификации себя с ним. Каждый из нас порой оказывается в непреодолимых обстоятельствах, где сама схема существования ведет нас к неприятным для нас решениям. В этом смысле Пилат похож на людей из реальной жизни. И в целом он человечен.
Люди из классического текста за много веков успели обрасти совершенно другими ассоциациями, и Булгаков их обновляет.
– Проводит перезагрузку.
– Да. Булгаков счищает с классического сюжета «хрестоматийный глянец», и он у него выглядит по-новому, более человечным.
– В московских главах Маргарита, как Иешуа, воплощает жертвенность. Но в ней есть и воландовский элемент.
– Да, ей присуща жертвенность, но это не та жертва, которую мы видим в Евангелии. По своим действиям Маргарита больше похожа на карающего ветхозаветного бога. Расскажите про жертвенность Маргариты критику Латунскому – и он едва ли поймет, о чем идет речь! Христос жертвует собой и не мстит обидчикам. Но намного позже, когда христианство начало завоевывать свое жизненное пространство, вырубать священные рощи друидов, устраивать крестовые походы, – это была уже совсем другая эпоха. Маргарита скорее нашла бы себя там.
Парадокс: с одной стороны, мы ассоциируем Маргариту с жертвенностью Иешуа, а с другой – соотносим ее с чем-то антихристианским, с ведьмами. Это отсутствие четких границ у Булгакова, кажется, тоже привлекает читателя. Все-таки мы устаем от черно-белых оценок.
– Почему «Кабала святош» никогда не перебьет по популярности «Мастера и Маргариту» или «Собачье сердце»? Мольер – гениальный комедиограф и интересный персонаж.
– Наверное, нет такой силы, которая перебьет популярность названных произведений. Мольер – популярная для театралов фигура, но мы говорим не о театральной публике. И Мольер – сакральная фигура во Франции, у нас – нет. Понятно, что не всякий читатель в России живет в Москве и видит происходящее в «Мастере и Маргарите» именно в этих декорациях, но так или иначе Москву себе представляют все жители России. Париж гораздо меньше трогает струны русской души. Думается, именно помещение волшебного, чудесного внутрь понятной, привычной реальности – движущий фактор популярности Булгакова. Всем нам хочется чуда. Иногда под Новый год мы даже готовы в него верить. А когда мы читаем Булгакова – верим в чудо круглый год.
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!
