Изображение создано при помощи модели Шедеврум
Труд композиторов и исполнителей все чаще описывается языком здоровья – через стратегии совладания со стрессом, позитивный настрой и заботу о себе у музыкантов. В этой индустрии четко проявляется тренд к психологизации множества сфер жизни. В чем он состоит и к чему приводит, в новой статье проекта IQ Media «Терапевтический язык: тотальная экспансия» рассказывает социолог Оксана Михайлова.
Оксана Михайлова
Доцент кафедры анализа социальных институтов Факультета социальных наук НИУ ВШЭ, исследователь психотерапевтической культуры.
За последние десятилетия на стыке искусства, психологии и здравоохранения сложилось большое исследовательское поле, описывающее терапевтический потенциал музыки.
Музыкальные произведения могут уменьшать симптомы депрессии, улучшать качество жизни, поддерживать когнитивные функции и эмоциональную регуляцию. Одним словом, они помогают восстановить силы.
При этом в западной культуре музыкальная практика все чаще переводится на язык здоровья — через «копинг-стратегии», «устойчивость» и ресурсность. И это вполне в тренде общего распространения терапевтической культуры и психологизации множества сфер жизни. Казалось бы, в чем тут проблема?
Проблема начинается там, где эти результаты выходят за пределы клинических и экспериментальных контекстов и превращаются в универсальный лозунг: «Музыка полезна для благополучия». В этом случае музыкальные практики превращаются в нормативное ожидание и почти обязательный путь к психологическому здоровью.
В западной культуре музыка становится инструментом мягкого управления телом и эмоциями через обещание самосовершенствования, а по сути – элементом биополитики.
Терапевтическая культура меняет и то, как люди формируют музыкальную идентичность.
Занятия музыкой – ее сочинение и исполнение – поощряются как путь к благополучию, «работа над собой» и социальное продвижение. Музыкант все чаще видит в себе самом терапевтического субъекта и осмысляет свою практику через психическое здоровье, «границы», самореализацию и «заботу о себе».
Переход от хобби к устойчивой идентичности здесь приобретает особый смысл. Пока музыка остается игрой и самовыражением, актуализируется ее «лечебный» ресурс. Но с появлением карьерных амбиций у композитора или музыканта она превращается в инструмент биографии, символического капитала и подтверждения ценности и создает почву для разрыва между ожиданиями и опытом.
При этом в массовой культуре музыкальная карьера часто описывается как гламурная, социально значимая и обеспечивающая ресурс для психики. Впечатлившись этим привлекательным нарративом, молодые люди строят планы, питают надежды. Но надо учесть, что реальные условия труда в музыкальной индустрии – совсем другие.
А именно: в западной культуре ситуация в этой сфере нередко подрывает благополучие.
Финансовые риски, нерегулярная (прекарная) занятость и зависимость от признания у критиков и публики формируют у музыкантов хроническое напряжение.
Его усиливают разнообразные рейтинги и хит-парады - сравнение достижений у разных участников рынка.
Многочисленные гастроли могут негативно влиять на отношения артистов с близкими, вызывать хроническую усталость и эмоциональное выгорание.
Музыкантов часто критикуют за внешность и манеру одеваться.
В результате музыкант ощущает себя прекарным экономически и экзистенциально.
При этом провал переживается как поражение «я». А язык психологической поддержки оборачивается самодиагностикой – и требованием постоянно «работать над собой».
Тем самым терапевтическая культура зачастую действует как инфраструктура управляемости.
Разнообразные институты не просто транслируют знания о пользе музыки, а закрепляют нормативное ожидание вовлеченности. Заниматься музыкой – значит быть ответственным за свое психическое здоровье, а отказ или неуспех в этой заботе трактуется как индивидуальная проблема.
Музыкальное образование усиливает эту логику. Программы по бизнесу в этой сфере растут под лозунгами самореализации и устойчивости, но структурные неравенства индустрии, механизмы исключения и постоянные перегрузки часто остаются невидимыми.
По сути, терапевтический дискурс подталкивает к определенному профессиональному выбору, не раскрывая рисков, а затем «винит» во всех кризисах самого человека. Если вы выгорели – считайте, что вы «недостаточно заботились о себе» и установили «неправильные границы». А реальные условия труда – конечно, ни при чем!
При этом в документах в фокусе внимания – «искусство» как абстракция, а фигура музыканта или композитора почти не упоминается. Это поддерживает иллюзию независимости терапевтической ценности музыки от условий работы. Советы типа «Меньше думай о карьере!» закрепляют двойную связь: человеку одновременно предлагают строить профессиональный путь и дистанцироваться от амбиций ради сохранения здоровья. А условия труда по-прежнему остаются неизменными.
Одно и то же музицирование может быть источником восстановления, если встроено в режим игры и неутилитарного творчества, и источником травматизации, если становится ядром нестабильной, постоянно оцениваемой и эмоционально затратной профессиональной биографии.
Поэтому критическое обсуждение требует не косметических правок к программам «поддержки ментального здоровья музыкантов», а пересмотра самого способа думать о связи искусства, благополучия и труда. Нужен объективный и комплексный подход – должны рассматриваться вкупе клинические эффекты музыкальной практики, политическая экономия индустрии и повседневный опыт музыкантов.
Редактировала Ольга Соболевская
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!