Изображение создано при помощи модели Шедеврум
Исследователь как позитивная ролевая модель, просветительство и развенчание околонаучных мифов, инструменты профессионального развития в академии и публичность ученого как серьезное конкурентное преимущество – об этом в проекте «Карьера в науке» рассказывает социолог, научный коммуникатор, директор Центра академического развития студентов НИУ ВШЭ Андрей Кожанов.
Андрей Кожанов
Cоциолог, научный коммуникатор, директор Центра академического развития студентов НИУ ВШЭ, старший преподаватель кафедры анализа социальных институтов факультета социальных наук Высшей школы экономики.
– Андрей Александрович, начнем с важного социального тренда. Сегодня модно читать научно-популярную литературу, слушать и смотреть научно-популярные подкасты. Как это объясняют социологи? Мы хотим быть продвинутыми и эрудированными? Или стараемся составить более полную картину мира? Или просто стремимся улучшить свою жизнь?
– Сложный вопрос. Я отвечу на него как социолог, который давно занимается популяризацией науки и изучает распространение паранаучных (околонаучных) знаний, и как человек, работающий с молодыми учеными. Сейчас действительно существует мода на то, чтобы быть умным, знающим, интеллигентным. Не случайно некоторые блогеры эксплуатируют такой образ. Должна ли популяризация науки делать людей умнее? Напрямую «подсчитать» это очень сложно. Одно дело – измерить IQ человека, другое дело – измерить кругозор, объем и надежность знаний: то есть, например, понимают ли люди, о чем говорят, знают ли причинно-следственные связи между явлениями или просто жонглируют терминами типа «дофаминовая яма» или «кортизоловый живот»?
По свежим исследованиям мы знаем, что уровень паранауки – высокий, а уровень обыденных суеверий – зашкаливающий. К каким выводам это приводит? Интерес людей к научпопу не обязательно связан с желанием перейти на сторону науки – и отказаться от суеверий, астрологии, натальных карт, перестать верить в гомеопатию и пр. Думаю, что в жизни обычного человека потребление научной информации может быть связано с ее встраиванием в его уже установившуюся картину мира, в разные системы убеждений, среди которых есть и научные. В то же время есть такая когорта, как «отрицатели науки», – люди, принципиально занимающие антинаучную позицию. Но наблюдений, имеют ли эти сообщества существенное влияние на мнение общества, нет.
Кстати, обычный человек довольно успешно перемешивает, гибридизирует в голове компоненты разных систем, которые для него не выглядят противоречиво. Поэтому стремление к усвоению нового научного знания связано не с желанием освоить методологию науки, а, скорее, со стремлением дополнительно расширить объем оперируемых фактов. Например, достроить концепцию «правильного питания» своими представлениями о пользе витамина D3, игнорируя тот факт, что это, возможно, гормон.
– Знания порой выполяют терапевтическую функцию. Скажем, вы знаете, зачем надо делать прививки, и спокойно вакцинируетесь.
– В том-то и дело, что это может не успокоить. Вспомним пандемию ковида: тогда все вдруг превратились в «опытных вирусологов» и стали обсуждать двухкомпонентные вакцины с ощущением, что они знают, о чем говорят. Но эти выводы часто делались самостоятельно, вне связи с рекомендациями Роспотребнадзора.
Так что это сложное явление. С одной стороны, мы, ученые, должны приветствовать желание людей больше знать об окружающем мире, больше потреблять научно-популярную информацию, а другой стороны, нам должно становиться немного тревожно, что мы так или иначе подпитываем системы убеждений, которые развиваются в социальном мире автономно, без нашего участия. В социальных сетях, блогах и форумах люди, воспринимая какой-то научный факт, начинают конструировать свои собственные объяснения, и это ключевой вызов для научпопа.
Дело в том, что изначально научпоп развивался по «модели дефицита» (название ввел итальянский социолог науки Массимилиано Букки), восполняя нехватку знаний у простых людей. В этой модели просвещения столетиями была базовая предпосылка, что чем больше научных фактов будут знать люди, тем больше они будут доверять науке и ученым в целом. Во второй половине ХХ века началась смена парадигмы – оказалось, что это не обязательно именно так.
– Но научпоп ведь не родился вместе с наукой, его роль осознали позже?
– Наука в привычном понимании зародилась в XVII веке в ходе Научной революции, и долгое время она не нуждалась в популяризации. Исключение – уличная магия: публичная демонстрация в виде анатомических театров или зрелищных экспериментов, когда что-то крутится, искрит, меняет окраску в колбе. Более широкая коммуникация науки с населением распространилась лишь с XIX века – и мыслилась как «благотворительность» со стороны науки, общественная функция, связанная с установкой, что надо делать население лучше (умнее).
Кто-то считает, что так и надо, кто-то воспринимает неоднозначно. Я обычно привожу такой пример: есть старая метафора, что наука и ученье – свет, а невежество – тьма. Представьте, что в вашу сторону едет паровоз с ярко включенными фонарями. Он вроде бы освещает вам дорогу, но есть вероятность, что он просто вас ослепляет. Это стали понимать в ХХ веке: после Второй мировой войны возникло ощущение, что с населением нужно работать в разрезе целевых групп, с учетом их мотивации, установок относительно науки, систем убеждений (религиозных, политических, обыденных), а также накопленных семейных традиций, «народных теорий», «народной медицины» и пр.
К примеру, есть доказательная медицина, а есть медицинские практики, поддерживаемые в семье из поколения в поколение, – «домашняя аптечка». Причем ее состав чаще определяется не решением врачей, а традициями, выводами из своей собственной жизни. Кто-то сбивает температуру при таких-то значениях, кто-то – при других, кто-то соединяет доказательную медицину с народной, кто-то пользуется гомеопатией. Но если в «модели дефицита» это считалось признаком невежества, то сейчас это, скорее, норма: стали осознаваться права людей на то, что считать доказанным научным знанием.
– Почему после Второй мировой наука развернулась к поиску диалога с обществом? Была осознана особая ответственность науки?
– Как формулируют некоторые философы, науке пришлось задуматься о том, чтобы оплачивать свой ужин. А для этого – отчитываться перед обществом, искать новые формы поддержки в виде общественных фондов и одобряемой политики расходования средств и пр. Если до Второй мировой войны наука в целом находилась в защищенном состоянии автономии, обеспечиваемом либо централизованным финансированием, либо гарантированными фондами, то развитие грантовой системы и возникшая после войны конкуренция заставили науку обратиться к публике в поисках не столько прямого одобрения, сколько диалога для избегания конфликтов.
Приведу пример. Ряд областей знания – скажем, ядерная энергетика – показали обществу, что они небезобидны. То же самое происходило в медицинских технологиях, которые вышли на тот уровень, когда стали затрагивать гуманистические права, личные и социальные представления человека. Клонирование, генная инженерия и другие области знания стали сталкиваться с этическими конфликтами или с политическим напряжением, когда исследования стали затрагивать интересы каких-то социальных групп, и те стали занимать позицию отрицателей науки. Наука пошла на вынужденный диалог, призванный защитить интересы социальных групп, чтобы те не препятствовали развитию научных исследований в демократическом обществе.
– Это можно назвать гуманизацией науки?
– Да. То есть, если в XVIII–XIX веках отношения между врачами или биологами с пациентами или испытуемыми животными (подопытными кроликами, мышами и др.) проходили по одним правилам, то в XX веке появились права пациента. Науке пришлось изменить свою коммуникационную стратегию и начать координировать свои планы с установками общества. Одновременно это продвигало идею значимости науки, ведь конкуренция наблюдалась не только внутри науки (между разными лабораториями, институтами, дисциплинами), но и между наукой как институтом и другими институтами. То есть, в условиях массовизации образования и более открытого доступа людей к знаниям наука стала испытывать напряжение в виде конкуренции с другими источниками знаний. Тем самым старые отношения между системами убеждений (наука, религия, мифология и пр.) получили новую остроту в условиях, когда эти системы стали предметом избирательного потребления и наука почувствовала, что в этом выборе людей надо направить в свою сторону.
– Какую функцию сегодня выполняет ученый в обществе? С одной стороны, развенчивает паранауку, с другой – продвигает научные факты, с третьей – популяризирует научный прогресс?
– Верно, но я все же уточню. Ученые не могут объяснить людям, как устроена наука, но они могут показать пример того, как существует академическая профессия, цех ученых, которые как будто владеют тем механизмом, чтобы создавать науку. Поэтому так важно доверие к науке. В этом смысле социальная роль ученого в том, чтобы демонстрировать обществу такой род деятельности, в котором люди достигают консенсуса, действуя на основании научного метода, беспристрастности и работая на достижение объективной истины.
Ученый показывает людям позитивный пример социальной роли.
Вторая важная роль: ученые отвечают за расширение зоны правдоподобного знания. Один из основоположников социологии науки, Роберт Мертон, определял институциональную цель науки как расширение сферы сертифицированного (обоснованного) знания. В этом смысле ученые отвечают за сохранение рациональной картины мира, частью которой является извлечение технологических преимуществ из достижений.
– Массовая культура также отчасти популяризировала и романтизировала образ ученого. Вспомним, например, «Девять дней одного года» Михаила Ромма о физиках-ядерщиках.
– Отображение ученого в массовой культуре почти всегда было стереотипным. Привести примеры того, как массовая культура продвигала бы образ правдоподобного и адекватного ученого, довольно сложно. В исследовании голливудских образов ученых американский эксперт по научным коммуникациям Дэвид Керби показал, что ученых в кино ХХ века обычно изображали как людей со странностями, социофобов, оторванных от общества и отчасти даже опасных. Стереотипизация, как правило, шла по двум линиям – с одной стороны, романтизм ученых («Девять дней одного года»), с другой – холодность (в фильме «Весна» Григория Александрова руководитель Института Солнца Ирина Никитина в исполнении Любови Орловой – какая-то неживая и не обладает личностными качествами). Это устойчивый стереотип, что ученые настолько принадлежат науке, что не являются понятной частью общества. Кстати, в течение многих лет проводились серии экспериментов с детьми, когда их просили нарисовать ученого. И дети изображали его как бесполое существо с атрибутами науки – в халате, с пробиркой, микроскопом и пр. После этого детей приводили в научную лабораторию, где они какое-то время находились рядом с учеными в их естественной среде обитания, а потом нужно было нарисовать ученого еще раз. И дети уже изображали более правдивые картины (исследователь в джинсах, с чашкой кофе в руке, исследовательница с прической и макияжем) с образами ученых, наделенных личностными чертами.
Популяризаторам науки в сфере массовой культуры стоит более правдиво раскрывать образы ученых, показывать их как социальную группу, работающую как коллектив, а не как чудаковатых одиночек, сутками сидящих в лаборатории или библиотеке.
– Каковы главные стимулы к занятиям наукой, по данным социологов?
– В середине ХХ века Роберт Мертон в исследовании обнаружил, что главная мотивация ученых – получение символического вознаграждения от коллег, то есть взаимное признание. Речь идет о субъективно воспринимаемой репутации, авторитете в науке, и эта мотивация, согласно исследованию, опережает материальную и карьерную. Это менее свойственно обычным людям, которые тоже дорожат репутацией, но все же не делают в нее такие мощные инвестиции. А ученый может десятилетиями интенсивно трудиться над какой-то темой, думать над задачей 24/7. Здесь очевидны сверхусилия, и сами ученые могут объяснять это желанием войти в вечность и занять там достойное место.
Мертона в истории науки интересовали и такие периоды, когда открытия совершались одновременно и ученые спорили из-за первенства. На этом примере исследователь показывал, что спор за приоритетность открытия – и есть мотивация к признанию. То есть ученый, вероятно, думает, что работает с вечностью, но социолог понимает, что он работает с другими учеными, которые тоже стремятся занять место в вечности. И так раскрывался сакральный смысл института науки.
Но это данные XX века, а сейчас ситуация несколько изменилась. Степень коммерциализации науки существенно повысилась, а зависимость исследований и разработок от фондов и конкуренция за их ресурсы заметно возросли (новые технологии, большие исследования дорого стоят).
В связи со стремлением к признанию со стороны коллег можно также упомянуть товарищеское рецензирование (peer review) – базовую социальную структуру современной науки. Соревновательный сектор в науке преобладает, а победа в соревновании во многом определяется мнением других ученых.
Взять, к примеру, климатологию, где десятилетиями идут активные научные споры. В этой сфере видно, что авторитет независимого объективного исследователя климата в условиях большого давления ряда факторов (экономика, политика и пр.) на эту тему стал крайне значимым. Для многих ученых-климатологов сохранение этого авторитета является главной целью. Важно оставаться таким исследователем, интересы которого (коммерческие, политические) не влияют на то, что он делает.
– Но ведь и любознательность – предпосылка научной карьеры?
– Любознательность всегда считалась одной из исторических причин возникновения науки (иногда ее называли базовым инстинктом ученых), но для этого она должна находиться в том времени и месте, где она может стать институциональной практикой. Пример – Англия, XVII век, среда протестантизма и ярчайшие представители науки – философ и основоположник эмпиризма Фрэнсис Бэкон и физик и математик Исаак Ньютон. Любознательные люди, разумеется, были всегда. И мореплавателям, например, было важно знать про ориентирование по звездам и про морские течения. Но любознательность как институциональная практика закрепилась именно в XVII веке.
Второй момент: любознательность в социальном производстве (общественном, коллективном, групповом) превращается в достижение конкурентных преимуществ. Ученый, который любознателен и инвестирует больше времени и сил в какую-то новую сферу, может достичь в ней большего, чем другие. При этом любознательность, на мой взгляд, не является ведущим мотивом, зато служит хорошей «подпоркой». Но важно, чтобы любознательность привела вас к тому, чтобы другие ученые оценили ваш научный вклад.
– Ученый может быть видимым в научном сообществе, но при этом не особенно медийным, хотя для популяризации науки это важно.
– Судя по опросам общественного мнения, современных российских ученых, к сожалению, трудно назвать узнаваемыми. Когда респондентов спрашивали об успехах современной науки и крупных ученых, то к первым они нередко относили события космической гонки, хотя им уже много лет, а среди имен ученых называли имена космонавтов. Также вспоминали великих ученых, чьи фамилии увековечены в названиях улиц и площадей (от Ломоносова до Пирогова, Менделеева, Павлова). Иногда называли кого-то из ученых атомного проекта (Курчатова).
– А Жореса Алферова упоминали?
– Он, вероятно, стал более известным, будучи уже депутатом Госдумы. Это вполне нормально, поскольку внутри высокоцентрализованной советской науки культ знаменитостей не был социально одобряем. В академической иерархии предполагалось, что только руководители могут претендовать на некоторую публичность. Заслуги, звания, государственные премии конвертировались в разрешенную степень публичности. Сейчас все иначе, медийность легче достижима, и молодые исследователи стремятся к развитию личного бренда, поскольку репутация ученого стала во многом напрямую зависеть от его известности.
Объем научной информации и число ученых возрастают, и конкуренция увеличивается, а в этой ситуации очень важны дополнительные навыки. К навыку любознательности в XXI веке прибавляется навык публичности, иначе ваши научные результаты могут не заметить. А если ваша научная квалификация транслируется вами или коллегами из лаборатории и конвертируется в общественный образ, это повышает шансы на достижение успеха – лично вашего, вашей лаборатории и области знаний – в борьбе за общественное признание и грантовую поддержку.
– Очевидно, молодым ученым крайне важно рассказывать о новых направлениях науки. Например, рассказал исследователь про нейроурбанистику, и теперь она ассоциируется с ним.
– Это очень важно, и молодые ученые с нами в этом, скорее, согласны. Есть примеры областей знания, где роль публичности и коммуникационная стратегия критически значимы. Так, когнитивная психология – отличный пример того, как некоторая область знаний, которая сейчас уже считается абсолютно нормальной, рождалась на противостоянии медицины, психологии, психофизиологии, математических методов и пр. Представители когнитивной психологии всегда сопровождали свои исследования публичным рассказом о них. Они одни из первых вышли в публичное пространство с лекциями, благодаря чему научно-популярные книги про мозг, память и внимание стали бестселлерами. Другие примеры – нейроурбанистика, эволюционная биология и т.д.
– Интерес ко многим научным направлениям во многом держится за счет ярких ученых-популяризаторов, хотя понятно, что за ними стоят коллективы – лаборатории, институты и научные центры.
– Есть два типа популяризаторов науки: ученые, которые, наряду с работой в академии, тратят время и силы на популяризацию исследований, и популяризаторы, которые напрямую не занимаются исследованиями, но «переводят» с научного на обычный язык и продюсируют проекты для широкой аудитории. Эти два типа популяризаторов недолюбливают друг друга, поскольку это очень конкурентная среда. В большом исследовании, где мы брали интервью у просветителей, мы увидели, что у них высока степень индивидуализма, особенно в производстве контента, и высока степень критичности к работам друг друга. Плотного сообщества мы не обнаружили. Даже если просветители выступали на одном и том же мероприятии, они могли не ощущать себя в одном цеху.
– Иногда популяризаторство считают неким компромиссом.
– Ситуация меняется. В ранней постсоветской науке популяризаторская деятельность рассматривалась как низкий жанр: наука была не готова пересмотреть свое положение в обществе. Она привыкла к государственному обеспечению. Выход интервью ученого на страницах городской газеты считался почти заигрыванием с местными сообществами. Сейчас в условиях развития популяризации, большей открытости информации и повышения зависимости ученых от общественной поддержки и социальных настроений, а также на фоне хороших примеров успеха в научной популяризации ученые меняют свое отношение к ней. Популяризация все чаще рассматривается как неотъемлемая часть научного исследования. Она уже вписывается в отчетность по грантам и учитывается в конкурсных процедурах распределения средств. Плюс идет мониторинг того, какая область знаний умеет лучше всего «рассказывать» о себе.
Происходит институционализация научных коммуникаций через призму публичности и медийности. Причем медийность официально вписывается в ключевые показатели эффективности ученых.
В Вышке есть комплексная система поддержки мотивации молодых ученых к развитию навыков в сфере научкома. Так, для студентов существует проект «Республика ученых», который объединяет молодых исследователей, стремящихся повысить свои компетенции в сфере научных исследований и научной коммуникации. Если говорить шире – о развитии академической карьеры, то в ВШЭ есть Центр научной интеграции (ЦНИ), который дает начинающим ученым возможности для старта в науке, а постдокам обеспечивает сильную среду для профессионального развития. В ЦНИ есть и программа повышения квалификации «Современный ученый: инструменты развития научной карьеры».
Отдельно скажу о Центре академического развития студентов ВШЭ, который мы создали в 2018 году. У него три основных направления работы: популяризация науки и исследований среди учащихся, поддержка исследовательских проектов студентов и развитие коммуникации между начинающими исследователями в Вышке и за ее пределами. Для студентов проходит серия встреч «Научная среда», поддерживающая мотивацию к академической работе (включая публикации в научных журналах), а также научные фестивали и «Научные бои». Для молодых исследователей есть научные выездные школы. Наконец, можно прослушать профильный курс по социологии научкома. Многие годы университет создает поддерживающую среду для молодых ученых, в которую вливаются все новые исследователи, нацеленные на карьеру в науке. Вышка становится все шире по представительству разных научных культур, ученые сталкиваются с новыми вызовами со стороны общества, и навыки научной коммуникации востребованы как условие достижения успеха в ситуации, когда наука уже не может ожидать общественного одобрения как данности.
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!