Изображение создано при помощи модели Шедеврум
Фестивальную архитектуру можно сравнить с высокой модой – в ней есть простор фантазии автора, креативу с материалами, творческим провокациям и визионерству, влияющему на обычную практику. Такое зодчество щедро на идеи и призывает горожан к диалогу. Какие их ожидания высветило исследование фестивальной архитектуры, IQ Медиа рассказали его авторы, урбанист Варвара Зотова и культуролог Ксения Романенко.
Спойлер: жителям большого города не хватает тишины, пауз и «терапевтических» пространств
Варвара Зотова
Старший преподаватель Высшей школы урбанистики имени А.А.Высоковского факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ, научный руководитель исследования
Ксения Романенко
Доцент Института образования НИУ ВШЭ, эксперт Проектно-учебной лаборатории «Развитие университетов», научный консультант исследования
Содержание:
Фестивальная архитектура – экспериментальные, интерактивные и зачастую временные инсталляции и павильоны «под события» – сродни высокой моде. Автор может сколько угодно преодолевать «канонический» дизайн и шокировать новаторством, а потом эти решения (в данном случае – новые сценарии использования среды) транслируются в привычную практику.
Так, кстати, бывает и с фестивальным кино – не будучи массовым, оно поставляет идеи и мотивы «общепринятому» искусству.
Другая аналогия – «искусство на природе», ленд-арт, органически связанный с природным ландшафтом. Яркий пример – парк «Никола-Ленивец» в Калужской области (в 2000 году там все поле «заселили» «Снеговики» – толпу снежных человечков в проекте сделали местные жители). А тематический смотр, проходящий в этом парке, – «Архстояние» – как раз демонстрирует фестивальную архитектуру.
Искусство в общественном пространстве – паблик-арт – тоже родственник фестивальной архитектуры с точки зрения креатива и интерактива в городской среде.
С уличным искусством – стрит-артом – у фестивальной архитектуры сходства явно меньше. Она «институциональная, профессиональная», а не «партизанская», уточняет Варвара Зотова.
Ксения Романенко замечает: «Поскольку в связи с темой разговора мы вспомнили моду, фестивальное кино, паблик-арт, я как преподаватель предмета “современная массовая культура” люблю проводить сравнение с формульным кино. Если мне хочется посмотреть уютный детектив про события в маленьком английском городке, я иду на свежую экранизацию Агаты Кристи и не жду, что мне покажут жестокость, или что появится фантастический элемент (инопланетяне прилетят), или сыщик вместо расследования закрутит с кем-нибудь роман. Я должна получить набор того, что хочу увидеть. А в фестивальном кино, напротив, есть элемент неожиданности, саспенса. Так и в фестивальной архитектуре есть свой саспенс».
Фестивальная архитектура – витрина многообразия траекторий развития архитектуры и общественных пространств, инкубатор новых решений. Она играет с нестандартными формами и материалами, апеллирует к эмоциям зрителя, провоцирует тактильный контакт.
В некоммерческом исследовании под руководством Дмитрия Михайловского и группы исследователей междисциплинарной платформы Материя (на стыке архитектуры, урбанистики и девелопмента) ученые смотрели маршруты, ритмы, ритуалы обращения с объектами фестивальной архитектуры, изучали, как люди взаимодействуют с ними, сколько задерживаются рядом с объектом, возвращаются ли к нему. Задачей было отойти от авторских «предписаний» восприятия (кураторских текстов) и сосредоточиться на зрительском отклике.
«Я принадлежу к той школе, которая считает, что не надо объяснять смысл произведения, заложенный автором, – зритель сам вкладывает смысл, – комментирует Варвара Зотова. – И его трактовка может сделать предмет более функциональным, чем планировал автор».
Зритель может так или иначе переосваивать архитектурные произведения, подчеркивают собеседницы IQ Медиа. Так кот, получивший в подарок уютный домик, может продолжать сидеть в любимой картонной коробке.
«Мы все – как эти коты в коробке, потому что мы переосмысляем то, что видим, в неожиданных формах», – замечает Варвара Зотова. На выставке среди объектов была «школа с песочницей и элементами японского сада, и, понятно, что дети сразу стали лепить там куличики и были абсолютно счастливы», добавляет Ксения Романенко.
Объекты фестивальной архитектуры обычно не несут строго определенных функций: это не школы, не больницы, не кафе. Но переклички с городскими зданиями случаются. В 2025 году «Архстояние» развивало тему города. Отсюда – инсталляции про лифт, школу, музей, баню и др.
«Был, например, душераздирающий аэропорт с табло, где отменены все рейсы, где ты можешь отстоять очередь и получить посадочный талон, но ты стоишь посреди леса и никуда не можешь улететь, – рассказывает Ксения Романенко. – Это сознательная игра кураторов».
При всей «неутилитарности», влияет ли фестивальная архитектура на градостроительные решения – например, в части общественных пространств? Очевидно, да. «Городские архитекторы ездят, смотрят презентации, читают, впитывают, – рассуждает Варвара Зотова. – Эти идеи оседают в голове, затем как-то всплывают, а потом так или иначе проявляются в городе». Например, в «Никола-Ленивце» есть «скорая тропа» (2012) – дорога, служащая батутом и площадкой для перформанса. На городских детских площадках появились похожие решения – встроенные в землю батуты.
Исследование восприятия фестивальной архитектуры показало, что у зрителей был запрос на замедление ритма, тишину, терапевтичность пространства.
Объекты, растворенные в природе, помогают осознать ценность зон замедления.
Пустота – не равно пустырь. Ее стоит воспринимать без предубеждений. Это пространство, в котором человек сам решает, чем его наполнить: сделать паузу и отдохнуть, прислушаться к звукам города, собраться с мыслями. Здесь возможны разные сценарии, не предусмотренные девелоперами.
Пустые пространства – аналоги «паузы в музыке», которые делают восприятие гармоничным, считают авторы исследования.
«На мой взгляд, не стоит тормошить человека каждые пять секунд и пытаться его вовлечь визуальными или аудиальными стимулами, призывами к действию (call to action)», – считает Варвара Зотова. Для того, чтобы он «усваивал то новое, что дает ему город, ему нужно время на отдых и упорядочение этой информации».
Ксения Романенко апеллирует к понятию продуктивной скуки («полезного» безделья, приостановки потока внешней информации ради переключения на внутренний поиск). Если человека перегружать знаниями, не давая ему перерывов для их осмысления, эти знания однажды перестают усваиваться.
Для городской среды все это означает необходимость проектирования «островков замедления». Это небольшие зеленые уголки, павильоны для уединения, сенсорные пространства с водой, деревьями, ароматами, которые выводят человека из повседневной суеты.
Перенос таких практик в городскую повседневность поможет сбалансировать скорость мегаполиса и человеческую потребность «в тишине, внимании к себе и контакте с природой», полагают исследователи.
Особый сюжет – «стоянки» гостей и участников фестиваля, кемпы. Их дизайн и тематическое наполнение предлагали участники фестиваля. (Исследователи сознательно включили их в свое наблюдение наравне с арт-объектами фестиваля, сделанными архитекторами.) Во многих из них проходили «терапевтические» практики: «посидеть, посмотреть на кудрявых гусей (абсолютный хит фестиваля), потренироваться в растяжках, выпить чаю (на чайной церемонии), постоять на гвоздях». Ксения Романенко говорит и о кемпах, которые предлагали ностальгическую эстетику: двора, деревни, старой квартиры, того, что ассоциируется и с общим прошлым, и с личным детством: «Как будто ты у бабушки в деревне в 1990-е фотографируешься на фоне ковра».
Терапевтические практики показательны, комментирует Варвара Зотова: «Это крик о том, что в большом городе, где тебе в одно ухо летит музыка из проезжающей машины, а в другое – песни с народных гуляний, а перед глазами – воздушные шарики и гигантский мандарин, хочется зон без звука, зон, где ты можешь поиграть, скажем, в японский сад», – комментирует Варвара Зотова. «Возможно, такие практики скоро перейдут в город», – прогнозирует она.
«Говоря о фестивальной архитектуре, я бы добавила, что есть архитектура отдыха, – отмечает исследовательница. – Вопрос в том, как в пространстве совместить высокий темп жизни человека и желание как-то отдыхать от этого темпа жизни».
Фестивальная архитектура как раз и нащупывает этот вызов: какие планировочные решения нужны для того, чтобы по дороге между работой и домом «найти пять минут, чтобы сесть или пройтись, как-то отрешиться от проблем и успеть восстановиться».
У многих горожан существует страх упущенных возможностей (fear of missing out, FOMO) – опасение пройти мимо чего-то важного. «Возможно, со временем появится чувство JOMO – радость (joy) от того, что ты что-то пропускаешь, переформатирование этого чувства в удовольствие», – полагают собеседницы IQ Медиа.
После тематических фестивалей (а в их число входят «Архитектура для людей», «Огонек» (летом) и «Холодок» (зимой), «Бессонница» и другие) часть объектов остаются «жить» (так, в «Никола-Ленивце» постоянная инсталляция «Бобур» (2013) со множеством хоботов – символ этого парка; многим известна слуховая площадка «Николино ухо» (2006)). Другие же объекты – временные, эфемерные, «быстротечные»: их разбирают, увозят, а порой сжигают (так принято, скажем, на американском фестивале «Горящий человек»).
В этой эфемерности есть своя «красота, прелесть и сложность», комментирует Ксения Романенко. «Когда ты понимаешь, что к такой архитектуре нельзя будет вернуться, ты не будешь мимо нее ходить каждый день на работу, у тебя нет иллюзии, что она вечна, то это управляет вниманием, – поясняет исследовательница. – Ты не проскальзываешь взглядом, как обычно мы делаем в городе, а действительно погружаешься».
Фестивальная архитектура не обязательно нацелена в будущее – она нередко фокусируется на осмыслении настоящего.
Сильное искусство, безусловно, должно обладать свойствами комментария к самому себе, самокритики, – считает Варвара Зотова. – Другое дело, что мы не всегда считываем эту рефлексивность, поскольку не всегда погружены в контекст.
Простой пример – «Аллея славы», посвященная архитекторам. «Этот кейс показал, почему полезно работать в поле с междисциплинарной командой, – рассказывает Ксения Романенко. – Ты идешь через лес и рассматриваешь небольшие объекты вокруг себя. С одной стороны, это похоже на обычную выставку, а с другой – на мемориальную аллею славы павших воинов. И архитекторы поясняют, кого из их коллег уже нет, – ряд объектов посвящены их памяти».
Ответ на этот вопрос – «не обязательно положительные». В кемпе на одном из объектов организаторы предлагали «похоронить отношения, похоронить проект» – это «про горевание, про терапевтичность», поясняет Ксения Романенко. Еще один объект – «Лифт»: нужно было принять решение голосованием, поедете ли вы вверх или вниз. По сути, это «модель конфликта и попыток найти компромисс».
На площади церемоний можно было ударить в колокол. Но звук раздавался довольно неприятный. «Это к разговору о том, почему это непохоже на развлечения в городе, когда тебя призывают праздновать и радоваться, – говорит Варвара Зотова. – Фестивальная архитектура предполагает больше вариантов эмоций».
У такой архитектуры нет задачи вызывать только позитивные чувства. Скорее, важно в принципе пробудить эмоции или заставить зрителя выплеснуть то, что он переживает. Какие-то объекты призывали людей задуматься, «побыть внутри себя», какие-то – вызывали возмущенные возгласы или недоумение.
Типологизацию объектов, предложенную в исследовании, теоретически можно перенести в город и применить к общественным пространствам. «Можно попытаться классифицировать, какие объекты из этого общественного пространства относятся к краткосрочным (вызывающим краткие яркие эмоции), какие – к долгосрочным (приглашающим к созерцанию и рефлексии), какие – к внутренним (направленным на переживания человека), какие – к внешним (призывающим к коллективному действию, коммуникации с другими), и поиграть с соотношением этих объектов в общественном пространстве, чтобы попробовать найти баланс», – рассуждает Варвара Зотова.
Если вовлекать человека в «производство общественного пространства» (так назван труд известного французского социолога Анри Лефевра), то в фестивальной архитектуре, по словам исследовательницы, это условно может выглядеть так: «Мы даем человеку некий набор “кубиков”. А что и как он дальше построит, как он будет использовать свое произведение – это уже его история».
Если вы хотите больше узнать о городском планировании и пространственном развитии, есть обновленная бакалаврская программа Факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ. Подробная информация о ней – здесь. Об образовании на факультете - читайте тут.
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!
