Пять главных книг. Набоков, Борхес, Лем, Юнг, Шалев – гипнотический стиль и изучение сознания

В интервью IQ Media ученые и преподаватели ВШЭ часто говорят о литературе, повлиявшей на их мировоззрение. Эти ценные и очень личные списки книг мы публикуем отдельно. О пяти любимых произведениях рассказывает исследователь креативного мышления, поэт и художник Анатолий Хархурин. Они посвящены человеческому и машинному сознанию, киберкреативности и симфонии философии, теологии и математики.

Анатолий Хархурин

Доцент Департамента психологии факультета социальных наук НИУ ВШЭ, директор Лаборатории языковых, межкультурных и творческих компетенций, руководитель проекта «Ключи к полилингвальному, межкультурному и творческому образованию» в Научном центре мирового уровня «Центр междисциплинарных исследований человеческого потенциала».

1. Станислав Лем. «Из воспоминаний Ийона Тихого». Планетарная фантастика и машинное сознание

Автор романа «Солярис», по которому снят одноименный фильм Андрея Тарковского, написал цикл фантастических рассказов, оформленных как путевые заметки космического путешественника Ийона Тихого. В них герой вспоминает свои космические экспедиции и встречи с инопланетными цивилизациями, учеными, изобретателями и социальными системами.

Мне запомнился один рассказ, «Странные ящики профессора Конкорана». В нем описана лаборатория, состоящая из приемников, которые получают предзаписанные импульсы и реагируют на них.

Эти системы, существование которых полностью определяется потоком сигналов, переживают, мыслят и рефлексируют, обладают ощущением мира и представлением о собственном «я», хотя их сознание целиком построено на обработке входной информации.

Книга попала ко мне лет в 16, и с тех пор меня не оставляет мысль о том, что и мы сами, будучи реципиентами сигналов, непрерывно обрабатываемых мозгом, по своей структуре можем быть не столь уж далеки от этих ящиков.

Именно благодаря этой книге, когда в моем университете в Наймегене открылась программа искусственного интеллекта (тогда она называлась «когнитивная наука»), я не задумываясь перевелся на нее и занимаюсь этим по сей день.

2. Карл Густав Юнг. «Красная книга». Травелог души

Если у Лема сознание предстает как система, сконструированная из сигналов и реакций, то у Юнга оно открывается изнутри как пространство переживания, в которое невозможно войти без риска утраты привычных опор.

«Красная книга» – это дневник внутреннего путешествия, которое Юнг совершает в период глубокого личного и профессионального кризиса, сознательно отказываясь от роли ученого-наблюдателя и вступая в прямой диалог с образами и голосами своего бессознательного.

В этом тексте нет теории в привычном смысле, нет системы и заранее заданного результата. Есть лишь последовательное погружение в опыт, где мышление, воображение и аффект переплетаются и образуют особую форму знания. Для Юнга эта книга – запись путешествия с душой как с автономным собеседником, задающим направление и ритм движения.

При этом во время чтения меня не покидало ощущение, что он описывает переживание, по своей интенсивности и образной насыщенности близкое к психоделическому опыту. Я заказал эту книгу в очень красивом издании (оригинал и перевод на английский) для коллекции библиотеки моего университета в Эмиратах, но, поскольку кроме меня ее никто не брал, она стала моей настольной книгой, которую я смаковал маленькими глотками, как благородный напиток.

Именно «Красная книга» показала мне возможность изучать бессознательное научными методами, что я реализую сейчас в своих исследованиях аутентичности креативного процесса и его духовного начала.

Аутентичность как путь познания себя лежит в основе феномена встречи, исследование которого привело к разработке модуля C.O.R.E. (Cultivating Orientation for Resonant Encounter), направленного на развитие способности открываться другим, чувствовать взаимный отклик, осмыслять свой опыт и выстраивать отношения на основе ценностей и уважения. Этот модуль интегрируется в образовательную программу PICK ВШЭ – систему развития креативных, межкультурных и полилингвальных компетенций, которая поэтапно внедряется в школьную среду.

3. Хорхе Луис Борхес. «Алеф». Квинтэссенция мироустройства

У Юнга опыт разворачивается как путь, который нужно пройти вместе с душой. У Борхеса же этот путь спрессовывается в структуру, где движение больше не требуется, потому что все уже присутствует одновременно.

«Алеф» – это сборник коротких текстов, каждый из которых устроен как интеллектуальный кристалл: минимум объема и максимум плотности, где философия, литература, теология и математика сходятся в одной точке. Центральный для меня рассказ, одноименный «Алеф», описывает крошечную точку в пространстве, в которой видны все места, все времена и все события мира сразу, без последовательности и без иерархии.

Я помню, что, читая этот рассказ, чувствовал, что на меня снизошло откровение: необъятное, сокращающееся в одну точку, и эта точка названа первой буквой ивритского алфавита – ведь «в начале было слово». После этого рассказа я впервые всерьез обратился к изучению каббалы, с ее представлением о рекурсивных вселенных, начавшихся из сжатия. А вообще Борхес для меня – эталон эссеистики: предельная сжатость, бездонная глубина и насыщенность смыслами. В своих эссе я ориентируюсь именно на его способ повествования.

4. Владимир Набоков. «Камера обскура» и «Приглашение на казнь». Стиль как истина

Сейчас я занимаюсь эссеистикой, но собираюсь писать роман. В моем сознании идеал художественной литературы – произведения Набокова.

Стиль Набокова – точный, слегка циничный, но в своей основе предельно поэтичный. Я считаю, что поэтика его прозы намного сильнее его стихов.

Мой любимый эпизод – сцена в «Лолите», описанная глазами Гумберта Гумберта, когда любовник его жены заехал за ее вещами, – ну дальше вы, наверное, помните: спуск воды, по его мнению, мог омрачить слух хозяина. Эта сцена – квинтэссенция сарказма, цинизма и глубочайшего переживания писателя. Но я хочу рассказать о двух других его произведениях, которые для меня неразделимы.

В романе «Камера обскура» состоятельный берлинский арт-критик и коллекционер Бруно Кречмар вступает в романтические отношения с молодой продавщицей Магдой Петерс, которая изменяет ему с художником Робертом Горном. В результате несчастного случая Кречмар слепнет, после чего Горн и Магда продолжают жить рядом с ним, скрывая от него происходящее и управляя его жизнью. Цинциннат Ц. в «Приглашении на казнь» приговорен к смертной казни за преступление, названное «гносеологической непрозрачностью» (!!!). Его ожидание казни превращается в фарс, а в финале, во время публичного исполнения приговора, окружающий мир начинает распадаться.

Для меня эти романы сливаются в единое целое, потому что один показывает катастрофу ложного зрения, а другой – невозможность подлинного зрения в ложном мире. Вместе они задают для меня высшую планку литературной формы, где стиль становится не украшением, а способом изложения истины.

5. Меир Шалев «Голубь и мальчик». Имя счастья

После Набокова, для которого подлинность существует прежде всего как форма и как жест языка, Шалев возвращает литературу к жизни, показывая человека не в оптике эстетического предела, а в непрерывности жизни, телесности и времени. Его проза неотделима от истории Израиля, где освоение земли, войны и семейные хроники переживаются как повседневная форма существования.

Роман выстроен как параллель двух историй: юношеской любви в период Войны за независимость Израиля и современной судьбы мужчины, втянутого в странные и унизительные отношения с американкой. Они рифмуются с прошлым через мотив голубей и девственности и тем, как он был зачат. Его отец, раненый солдат, находясь на передовой и понимая, что может погибнуть, отправляет свое семя почтовым голубем любимой женщине. Потрясающая сцена – предельно конкретный, телесный и вместе с тем глубоко человеческий жест, в котором жизнь утверждает себя перед лицом смерти.

Когда я читал этот роман, произошло нечто очень личное и неожиданное. Через цепочку ассоциаций, возникавших во время чтения, ко мне пришло имя моего тогда еще не рожденного сына. Это имя возникло раньше события, как будто роман уже содержал в себе возможность продолжения, которая затем стала частью моей собственной жизни.

Редактировала Ольга Соболевская

IQ в MAX. Только нужное>>