Изображение создано при помощи нейросети
За последнее столетие города менялись быстрее, чем когда-либо в истории. Вместе с ними трансформировалось и наше понимание того, что такое город и как он устроен. Исследователи Высшей школы урбанистики имени А.А.Высоковского ВШЭ предлагают краткий гид по ключевым концепциям города.
Кирилл Пузанов
Доцент Высшей школы урбанистики имени А.А. Высоковского факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ
Вадим Ладин
Cтудент 4 курса ОП «Городское планирование» факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ
Содержание:
С конца XIX века по настоящее время города менялись стремительнее, чем за всю предыдущую историю. Одновременно происходила ревизия нашего понимания того, что такое город, зачем он нужен и как устроен.
Научное и общественное сознание последовательно примеряло к городу разные оптики: от диагноза «больной индустриальный организм» до образа глобального узла в сети потоков и очарования постмодерного города.
Что нового привнесли эти подходы к пониманию города и за что их критиковали? Какие инструменты они дали горожанам и исследователям? Краткий путеводитель по ключевым концепциям города предложен в рамках масштабного исследования «Новые модели пространственного развития. Международный опыт и актуальная ситуация в России», которое проводят ученые НИУ ВШЭ с участием приглашенных экспертов МГУ имени М.В. Ломоносова и РАН.
Эта концепция появилась и закрепила влияние в 1880–1910-х годах. Ее появление связано с резким ростом урбанизации во многих передовых странах мира.
Стремительность урбанизации и неизбежные социальные проблемы, связанные с неподготовленностью общества к этому феномену, породили не просто настороженное, но негативное отношение к большим городам. Города изначально воспринимались как социальная болезнь, неизбежное, но травматичное следствие индустриального прогресса.
Парадигма «патологических городов» фиксирует разрыв между «естественной» общинной жизнью деревни и «искусственной» отчужденной структурой мегаполиса. Фердинанд Теннис ввел дихотомию Gemeinschaft (община) и Gesellschaft (общество), показав, что городская свобода оплачивается утратой первичных и привычных социальных связей. Георг Зиммель описал «блазированность» – защитное равнодушие горожанина к потоку впечатлений. Фридрих Энгельс и Чарльз Бут впервые сделали невидимое неравенство зримым через карты и статистику. Город виделся как болезнь, требующая лечения.
По мере накопления опыта жизни в больших городах первичный страх и недоверие сменились аналитическим интересом (1920–1940-е). Города стали восприниматься как естественная (пусть и агрессивная) среда обитания человека.
Образ города стал ближе к самоорганизующейся системе, развивающейся по квазиприродным законам конкуренции за пространство.
Чикагская школа (Роберт Парк, Эрнст Берджесс, Луис Вирт) превратила город в «лабораторию» для изучения социальных процессов в их «естественном» виде: концентрические зоны, «естественные ареалы» стали языком описания.
Согласно концепции, социальная структура проявляется в пространстве, а размер, плотность и гетерогенность населения ослабляют первичные связи.
Чикагцы заложили традицию полевого исследования, но критиковались за территориальный детерминизм – сведение сообщества к месту проживания.
Заданный Чикагской школой тренд на поиск сообществ стал компромиссным ответом изначальному пессимизму Тенниса и Зиммели, которые видели большие города как предельно атомизированные структуры, где человек человеку волк.
Развитием этих идей – не без критической рефлексии – стало представление (1950–1970-е годы), что сообщество существует не в квартале, а в социальных сетях, которые могут быть распределены географически. Манчестерская школа антропологии (Джеймс Митчелл) и их сподвижники (Элизабет Ботт) показали, что родство, взаимопомощь и идентичность поддерживаются сетями даже после переселения.
Парадигма утверждает главенство отношений над территорией и вводит анализ социальных сетей как метод исследования города.
Концепция позволила увидеть жизнестойкость сообществ в условиях урбанизации, но критиковалась, в частности, за редукцию города к «антропологии в городе» (вместо «антропологии города»).
На смену экологическим и антропологическим метафорам начали приходить механистические и математические образы города (1950–1960-е).
Большой город – это система, подчиняющаяся математическим законам размещения, агломерации и иерархии.
«Количественная революция» в географии (Фред Шефер, Уильям Алонсо, Брайан Берри) показала, что пространственные закономерности можно моделировать и прогнозировать. Разработанные пространственные модели и теории позволили перейти от описания к расчету.
Концепция предоставила инструменты планирования, но подверглась критике за абстрагирование от человеческого опыта и властных отношений.
Тем не менее именно этому этапу мы можем быть благодарны за попытки измерить единой линейкой большие города. Сегодня мы живем в эпоху количественной революции больших данных и генеративных моделей, что роднит нас исследователями 1950-х годов, в том числе, по образу мыслей и надежд.
Логическим развитием попыток измерить город стали попытки им управлять (1900–1970-е).
Согласно этой концепции, город можно и нужно перестроить рационально, сверху, на научных принципах.
Эпоха утопий и «городского менеджериализма» сфокусирована на вере в экспертное знание и способности государства отладить город как механизм. Эбенезер Говард (концепт «города-сада»), Ле Корбюзье («лучезарный город»), советские конструктивисты предлагали радикальные проекты переустройства. Разумеется, в той или иной форме городские утопии появлялись всегда, но именно к 1960–1970-м приурочены самые масштабные попытки воплотить их в жизнь.
Однако вскоре Мишель Фуко и Джейн Джекобс (автор книги «Смерть и жизнь больших американских городов») показали разрыв между проектом и реальностью (1960–1980-е): город нельзя «спланировать сверху», не потеряв его живую ткань.
Город – это не механизм, а самоорганизующаяся среда, где безопасность и жизнеспособность рождаются «снизу», из повседневных практик.
Джейн Джекобс в своей книге постулировала: «глаза на улице», смешанное использование, пешеходная активность – важнее строгого функционального зонирования. «Новый урбанизм» (Альдо Росси, Кристофер Александер, Леон Криер) вернул городу человеческий масштаб и локальную идентичность. Парадигма критиковалась, в частности, за ностальгию по утраченной общности и потворство джентрификации (обновлению неблагополучных городских районов, следствие которой – рост цен на недвижимость и вытеснение жителей с низкими доходами).
Переход от макроструктур к человеческому уровню восприятия оказался жизнестойким и продолжился с новой силой (1960–1990-е).
Город существует в микропрактиках – ходьбе, навигации, ситуативных договоренностях.
Мишель де Серто противопоставил «стратегиям» властей «тактики» пешеходов, которые переприсваивают пространство. Кевин Линч изучал «перспективу пешехода» в ментальных картах. А «триада» Анри Лефевра (восприятие, осмысление и переживание пространства; труд «Производство пространства») стала инструментом для деконструкции городской повседневности.
В этой парадигме практика первична по отношению к правилу, а фокус смещен с макроструктур на локальные этнометоды. Основная критика подхода заключалась в романтизации повседневности.
Параллельно развивалась ровно противоположная точка зрения (1960–1990-е): повседневный опыт формируется невидимыми структурами капитала, власти и идеологии. Неомарксистская критика (Анри Лефевр, Дэвид Харви, Нил Смит) постулирует, что город – это поле борьбы (показательна фразеология: «право на город», «пространственная фиксация» капитала и пр.). Мануэль Кастельс и Кларенс Стоун показали, как городские режимы и социальные движения перераспределяют ресурсы.
Парадигма вернула макроанализ, но иногда сводила город к «вторичному» феномену по отношению к капиталу.
Наконец на авансцену вышли постмодернисты, перевернув «игральную доску» и предложив принципиально новый взгляд на вещи (1980–2000-е).
Город – это текст, симулякр, сцена потребления, где образ важнее функции.
Лос-анджелесская школа (Эд Соджа, Майк Дэвис, Фредрик Джеймисон) подчеркивает фрагментарность, полицентричность и дисциплинирующий характер постмодерного мегаполиса. Ричард Флорида ввел понятие «креативный класс», Шарон Зукин – «символическую экономику». Города начали продавать собственные образы, превращаясь в тематические парки. Парадигма объяснила культурный поворот, но критиковалась за «диснеефикацию» публичного пространства.
Мы наконец перешли от исследований «чего-то в городе» к исследованиям «городов как таковых» (1990–2010-е годы).
Ключевые мегаполисы – «командные пункты» глобальной экономики, узлы в сетях капитала, информации и людей.
Джон Фридман и Саския Сассен убеждены, что города конкурируют не как территории, а как платформы управления транснациональными потоками. Мануэль Кастельс ввел концепт «пространство потоков»: ценность территории определяется подключенностью к сетям. Парадигма объяснила поляризацию мегаполисов, но подверглась критике за игнорирование «обычных» городов и роли национальных государств.
Однако маятник качнулся в обратную сторону: от глобального и единого – к локальному и уникальному. Западная урбанистика универсализировала опыт нескольких метрополий, при этом маргинализируя остальные города. Дженнифер Робинсон и Ананья Рой уверены: каждый город – «обычный» и равноправный источник теории (1980–2010-е). Феминистская урбанистика (Долорес Хайден, Джиллиан Роуз) показала гендерную асимметрию городского опыта. Лоик Вакан описал «городских отверженных», пострадавших от двойного прессинга: экономического исключения и символической стигмы. Концепция требует отказа от универсальной фигуры «горожанина» и признания множественности городских перспектив.
Сегодня урбанисты временно отказались от поиска «великого единого нарратива» или пока просто не нашли его новое местонахождение.
Город понимается как гибридный, множественный объект, находящийся в постоянной пересборке.
Тем не менее, именно эта фрагментарность позволяет уловить сложность современной урбанизации – и не терять из виду двух главных мыслей: город существует для людей и город – это интересно.
Если вы хотите больше узнать о городе, стать профессионалом в сфере городских исследований и городского планирования, есть магистерская программа «Управление пространственным развитием городов». Подробности о ней – здесь. Овладеть навыками аналитики городских данных можно в магистратуре по цифровой урбанистике. Курс научит работе с геоинформационными системами, ознакомит с правовой базой градорегулирования и базовой экономикой проектов, обучит проектному менеджменту.
Редактировала Ольга Соболевская
Также читайте:
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!
