Разные направления науки вместе составляют единое целое – знания, которые служат людям. В спецпроекте «Карьера в науке» заслуженный профессор, глава департамента математики факультета экономических наук ВШЭ Фуад Алескеров размышляет, как решать социально полезные задачи, где находить идеи для исследований, почему панорамное видение и междисциплинарность в науке совершенно естественны и как шахматы и искусство «подпитывают» ученого.
Фуад Алескеров
Руководитель департамента математики факультета экономических наук (ФЭН) НИУ ВШЭ, директор Международного центра анализа и выбора решений ФЭН, ординарный профессор, заслуженный профессор.
– Фуад Тагиевич, корпорации активно борются за сильных ученых, в том числе молодых, но многие из них остаются в академии. Что удерживает людей в науке?
– Конкурировать с корпорациями в плане зарплат почти невозможно, но всегда есть особый тип людей, заточенных именно на исследования. Мне самому не раз предлагали стать вице-президентом крупного банка, вице-президентом большой корпорации, и я отказывался, хотя зарплаты там были намного выше. Как-то в начале 1990-х мне предложили перейти в очень крупную фирму на должность вице-президента с огромной зарплатой (мой профессорский оклад в академическом институте вкупе с грантами был намного скромнее). Мне также полагался личный шофер. Человек, который сделал мне оффер, сказал: «В понедельник вы выходите на работу, во вторник летите во Францию, а в четверг – в другую страну». Я поблагодарил и отказался. Мой собеседник недоумевал: «Что же вас не устраивает?» Я ответил: «Знаете, я привык сидеть у себя в кабинете, читать книги, писать статьи». Тут он совсем растерялся: «Сейчас же все занимаются торговлей!».
Меня всегда сильно держала в науке возможность постоянно заниматься новыми вещами.
Я занимаюсь в науке всем, что мне интересно, причем в разных областях: экономике, биологии, сейсмологии, урбанистике и пр. Одна профессор попросила меня посчитать, во скольких областях науки у меня есть работы. Оказалось, что в 32 областях. Она говорит: «Вы как царь Мидас!». Я в ответ пошутил: «Я как динозавр – иду и съедаю все, что вижу вкусного». Мне безумно интересны новые задачи. Так, недавно я сделал задачу по биологии с помощью математических методов, которыми мы пользуемся. Это модель апоптоза: оказывается, что, когда колонии клеток не хватает питания, часть клеток гибнет и идет на корм оставшимся. Колония сокращается, но после улучшения условий вновь начинает расти. И нам удалось это смоделировать.
Недавно я сделал работу и по сейсмологии. Лет 15 назад мы для западной фирмы делали большую работу по торговому поведению коммерческих клиентов, и я придумал новый метод анализа временных рядов. Потом у меня родилась идея применить этот метод к землетрясениям, и мы с моим студентом сделали эту работу. Я только что вернулся с сейсмологической конференции, где после доклада ко мне подошли пять человек (из Италии, Германии, Китая, Канады и США) с предложением сотрудничества, поскольку их заинтересовала наша работа.
Добавлю, что у нас с коллегами только что вышла книга по библиометрическому анализу, где мы смотрели упоминаемость терминологии по годам, то, как она менялась, и другие параметры.
– В исследовании использовался сетевой анализ?
– Да. Этой темой я активно занимаюсь последние 10 лет. Все началось с того, что мне позвонил зампредседателя Центробанка и рассказал, что они сделали сеть межбанковских кредитов с применением классических моделей, но у них получилось что-то не то, и попросил меня посмотреть. Я решил заняться этой задачей и понял, в чем дело: нужно учитывать параметры вершин, а классические методы этого не делают. Второе, что я придумал: надо смотреть групповые воздействия – то, как группа вершин влияет на вершину. На лекциях я привожу такой пример: если я возьму миллион в кредит у Сбербанка и не отдам, Герман Оскарович Греф перестанет со мной здороваться, но банк, в принципе, не пострадает. А если я одолжу миллион у маленького банка и не верну, он рухнет. С другой стороны, если вы и я возьмем у маленького банка миллион, и один из нас отдаст, а другой – нет, банк выживет. А если мы вдвоем не отдадим, банк грохнется. То есть нужно учитывать групповое влияние. Нам удалось создать серию индексов центральности, которые это учитывают, и мы активно работаем с сетями. Вслед за первой книгой об этом вышла вторая.
– Вы решаете множество прикладных задач. Это один из приоритетов современной науки – ориентация на практические нужды общества.
– Математик Давид Гильберт говорил, что такого понятия, как прикладная математика, нет, а есть математика и ее приложение. В Институте проблем управления (ИПУ) имени В.А. Трапезникова РАН, где я до сих пор работаю (я пришел туда после окончания механико-математического факультета МГУ им. Ломоносова), тоже никогда не считали, что это прикладная задача и этим надо заниматься, а тем – не надо. Философ науки Карл Поппер говорил: «В науке нет областей или ветвей знаний; в науке есть нерешенные проблемы и потребность их решать».
– То есть науку можно рассматривать как единое целое, и границы между разными областями условны?
– Я всегда считал, что наука – единое целое, и границ она не имеет. Добавлю, что на Западе сейчас сложилось очень неправильное понимание, что надо загнать куда-то российскую науку, а остальная наука останется.
Наука – всеобщее достояние, она безгранична, поскольку мы, ученые, работаем на человечество.
– Современный ученый должен уметь очень многое: продвигать свои исследования, писать заявки на гранты, руководить коллаборациями, присутствовать в медиа. Согласны ли вы с этой точкой зрения?
– Не знаю, нужно ли заставлять людей уровня Григория Перельмана выступать на телевидении. Многое зависит от самого человека: кто-то может себя преодолеть, а кто-то – нет. Но если человек работает, причем качественно, пусть все так и остается. Однако если речь идет о молодых ученых, которые хотят публичности, то этому надо учить. Я всегда говорю своим студентам: «Рассказывайте о своих работах на семинарах!». Я обычно провожу аналогию с выступлениями молодых балерин. Они выходят на сцену и танцуют среди профессионалов, и те им советуют, где что поправить и доработать. Так и в науке – молодой ученый выступает, и старшие коллеги могут подсказать ему что-то дельное, и это замечательно.
– В Вышке немало студентов хотели бы начать строить научную карьеру с младших курсов. Какие ориентиры вы бы им дали?
– Первокурсникам я обычно говорю: «Научитесь плавать в море, которое называется “университет”. Приходите со второго курса». И вот тогда уже надо нацеливать их. Я всегда им советую: «Если задача не доставляет удовольствия, надо остановиться и искать другие задачи, от которых вы получите кайф». Я всю жизнь работаю и получаю удовольствие от работы.
– И все же студентам, нацеленным на науку, стоит уже со второго курса включаться в коллаборации, готовить доклады и публикации.
– Нужно еще ходить на семинары. Когда я пришел в ИПУ, мой учитель Марк Аронович Айзерман сказал мне, что семинары нужно посещать обязательно. В нашей лаборатории многие годы существовал семинар, на который приходили выдающиеся ученые, и первый семинар был по логике, второй – по оптимизации, третий – по биологии (с математической стороны). И какие-то вещи я тогда не понимал, поскольку с ними еще не пересекался. Я спросил Марка Ароновича: «Можно я буду ходить на те семинары, которые я понимаю, а на остальные не буду»? Он ответил, что нужно ходить на все. Теперь я с благодарностью вспоминаю тот опыт. Он «открывал» голову, учил смотреть в разных направлениях, и они не ограничивались тематикой семинара. Так и наш Общемосковский семинар «Математические методы анализа решений в экономике, бизнесе и политике» мы не ограничиваем тематически.
– То есть младших коллег вы учите панорамному видению.
– Я всегда говорю им: «Не сидите, как кроты, в норке, высовывайте голову и изучайте панораму». Исследовательский ландшафт меняется, и надо быть в курсе всего этого. Конференции помогают понять повестку. На сейсмологической конференции я ходил на все заседания, слушал доклады (тем более что сам я сейсмологией не занимаюсь, я делал лишь математическую модель прогнозов), но мне было безумно интересно. Это счастье – возможность впитывать новые знания!
Очень важны и навыки коммуникации: нужно уметь общаться, не бояться задавать старшим коллегам вопросы. Расскажу историю по этому поводу. В МГУ математический анализ у нас читал Борис Павлович Демидович. Как-то раз я, тогда второкурсник, увидел, что в формуле, написанной им на доске, что-то не то. Я поднимаю руку, но я же не могу сказать Борису Павловичу, что он ошибся! Я выдавливаю из себя слова, пытаюсь аккуратно объяснить… Демидович посмотрел на формулу, задумался и говорит: «Да, я ошибся». Задумался еще на две минуты и написал идеальное доказательство. А я ходил гордый две недели – я же поправил самого Демидовича!
– Математика как-то настраивает восприятие мира – дает некую линзу, сквозь которую человек на него смотрит?
– Тут, скорее, другое. В одной из своих фундаментальных работ я придумал аксиоматику для лексикографического правила (в теории принятия решений), а началось все очень просто. Работая дома, я обычно сижу на диване с блокнотом, доказываю теорему или что-то еще, а фоном звучит телевизор. Как-то раз я вот так работаю, а в выпуске новостей сообщают, что в одном городе в Московской области не дают воду в жилые дома, и показывают их жителей, которые возмущенно рассказывают, что воду дают по 15 минут в день. У меня вдруг возникла ассоциация, что я живу в Санкт-Петербурге на Миллионной улице, в квартире с видом на Неву, и мне дают воду, как этим людям, по 15 минут в день, а из Невы ведь можно воду ведрами носить. Я прямо в блокноте нарисовал модель, соответствующую аксиоматику, мой аспирант все доделал, и у нас вышла статья. Посылали мы ее довольно нервно. Меня учили, что, отправляя в журнал новую работу, нужно знать состояние науки, и я всегда опасался, что что-то не учел. Я думал, нам ответят примерно так: «Этой науке уже 250 лет, а вещь, о которой вы пишете, доказана 150 лет назад». Но нет – мы проскочили.
– Значит, внешний мир может подсказать ученому идею, но для этого нужны острое восприятие мира и открытость.
– Меня многое в этом мире притягивает, мне интересно жить! А когда говорят, что наука – вещь сложная, я советую послушать «Симфонические танцы» Сергея Рахманинова. Вот действительно сложная вещь! Меня всегда потрясает глубина этой сюиты.
– Кстати, о музыке: считается, что в сочинениях Баха есть четкие математические закономерности. Математики анализируют музыку?
– Наверное, те, кто занимается анализом музыки, могут сказать, что там существовали каноны, как выдерживать ритм, и пр. Вероятно, там можно найти математические закономерности. Я сам этим не занимаюсь, но, возможно, потом заинтересуюсь. Я почти уверен, что регулярности в музыке найти можно, особенно в старинной (Баха, Моцарта, Гайдна и т.д.), поскольку теория музыки той эпохи предписывала соблюдение канонов. Вероятно, это можно перевести на язык формул. Но таланты никто не отменял! «Пятая симфония» Чайковского вызывает удивительное ощущение чего-то совершенно абстрактного, в отличие от другой его музыки, которую я тоже безумно люблю.
– Получается, что масса вещей в жизни не только дают вдохновение, но и как-то стимулируют исследования?
– Конечно. Я много вкалываю, а в свободное время (когда оно есть) обожаю ходить в театр и в консерваторию. Я таким образом заряжаюсь, подпитываюсь. Проблема в том, что времени нет. Недавно я собрал своих ребят: «Давайте сделаем новый проект, чтобы в сутках было 36 часов». Они сразу ответили: «Нет». Ведь и 36 часов на все не хватит!
– Раз уж заговорили о 36 часах в сутках, значит, наука предполагает самоотдачу.
– Я всегда говорю, что ученый в первую очередь должен быть честным и работящим человеком. И не стесняйтесь учиться! Я слушаю своих аспирантов – и учусь у них, впитываю то новое, что они приносят. Я что-то даю им, а они – мне. Мы обмениваемся знаниями.
Недавно я прочел удивительную статью. В Темные века в Европе наука концентрировалась в монастырях, и монахи ходили из обители в обитель, чтобы рассказать, чем занимаются они сами, и узнать, чем занимаются другие. Думаю, что стремление к обмену знаниями сидит где-то на генетическом уровне. Для ученых важно транслировать и черпать знания.
– По сути, наука – это сообщество, симбиоз разных поколений ученых.
– Конечно. Правда, есть ученые, которые говорят: «Это моя поляна, и ты не влезай». Это неправильно!
Я сделал одну работу, вы – другую, а, объединив их, мы напишем еще пять работ – на пользу человечеству.
К сожалению, часто представители одной научной области не сотрудничают с представителями другой. Временные ряды я придумал лет 15 назад, а 10 лет назад обратился к некоторым коллегам с предложением опробовать метод в сейсмологии. Они даже не ответили.
Или другой пример: когда я впервые сделал модели, связанные с сетями, сразу же подумал, что их можно применить к флорентийским семьям эпохи Ренессанса. Я написал итальянским историкам: «Коллеги, есть новый метод, давайте попробуем сделать совместную работу». Они промолчали. Но все необходимые данные оказались в открытом доступе, плюс была модель, и мы с моей аспиранткой Анной Семеновой сами сделали работу. В ней мы учитывали брачные связи, состоятельность семей и другие параметры. Теперь будем публиковать статью.
– Есть ли тот рубеж, когда молодому ученому пора отделяться от учителя?
– Все зависит от сообщества и от проблемы, которой он занимается. Бывают проблемы, которые разумнее решать в команде, и проблемы, которые лучше решать одному. Какие-то задачи я решал один, какие-то – в команде, какие-то – с одним соавтором. Часто бывает, что я придумываю модель, а мои аспиранты ее дочищают, пишут программы и реализуют. Я часто шучу в разговоре с учениками: «Когда вы меня уже отпустите играть в домино?». Но я сам всю жизнь чувствую себя учеником, и у меня вопросов, когда отделяться от учителя, не было.
– Симбиоз учителей и учеников, поддерживающая среда – то, что всегда ощущается в Вышке.
– Да, у нас есть сообщество. Принцип некоторых университетов – разделение на «твою» и «мою» поляны – может плохо действовать на молодежь. В Вышке принцип другой: «Поляна – вся наука». Просто нужно видеть, кто какую дорожку протаптывал, кто что сделал в науке, и не замыкаться на узких областях.
– Поговорим о воспроизводстве кадров в науке.
– Я всегда считал, что в науке мы выковываем цепь. Каждое поколение кует свое звено, и процесс не должен прерываться, – в это надо вкладывать силы. Я говорю ученикам, что теперь они – то самое поколение, которое будет выкладывать следующее звено цепи.
– Как мотивировать молодежь оставаться в академии?
– Многое зависит и от ученика, и от учителя. Расскажу историю. Когда я защитил кандидатскую диссертацию, Марк Аронович Айзерман привлек меня к работе над теорией коллективного выбора, в которой мы потом сделали много серьезных вещей. Но сначала он дал мне ксерокс страничек книги нобелевского лауреата, экономиста Кеннета Эрроу о невозможности коллективного выбора. Я стал читать и ахнул. В вузе я прослушал массу математических курсов, но то, что человеческое поведение можно описывать математикой, совершенно изумило меня. Ясно, что бывают выборы с участием нескольких кандидатов, но возможность описать это с помощью математических формул стала для меня откровением. И мы с Марком Ароновичем стали работать в этом направлении, сделали целую серию статей и ушли далеко вперед. Просто нам удалось сформулировать задачу как логико-математическую.
– Каков для вас главный результат преподавания? Некоторые наши собеседники говорили, что важно, чтобы человек остался в науке.
– Если бы я ставил цель обязательно завлечь кого-то в науку, это было бы неправильно. Всегда есть молодые люди, которые любят размышлять, но пойдут не ко мне, а к кому-то другому. Моя цель, как я говорю, например, студентам бакалавриата «Государственное и муниципальное управление» (ГМУ), где я читаю лекции, – «научить видеть задачу». Для будущих экономистов – другие цели, для бизнес-информатиков – третьи. Но я не могу сказать, что вот эта задача – только для экономистов, поскольку завтра она может понадобиться студентам ГМУ. Созданы математические инструменты, которые могут использоваться везде.
– То есть учеников нужно научить ставить исследовательские вопросы и не прекращать поиски таких вопросов.
– Расскажу вам историю на эту тему. Когда я пришел в аспирантуру, на первые несколько месяцев мне дали задачу и мной почти не занимались. Видимо, смотрели, выплыву я или нет. Я выплыл, и затем мной занимались очень много: учили писать тексты, публично выступать и пр. Для меня это стало бесценной школой. Я со студентами поступаю иначе. Я даю студенту прочесть статью и рассказать мне. Если не вышло, я даю второй – последний – шанс. Важно много читать, поскольку в науке сделано очень много чрезвычайно интересных вещей.
– Увлечение шахматами помогает в науке? Это все же умение видеть на несколько шагов вперед.
– Хороший вопрос. Я очень любил шахматы в юности, но на втором курсе университета такая интеллектуальная нагрузка, как мехмат и шахматы сразу, уже была перебором, пришлось оставить шахматы. Наверное, шахматное мышление помогает в науке. Еще полезно научиться перемножать в уме двузначные числа. Я научился перемножать в уме и трехзначные числа. Это полезно тем, что вы привыкаете держать в голове сразу много всего. Знаете, где это сработало? На одном из семинаров специалист по дифференциальным уравнениям Владимир Миллионщиков дал нам задачу, которую я решил в уме и начал разговаривать с соседом. Он рассердился и вызвал меня к доске: «Решайте». Я сразу написал ответ. Он велел сделать вычисления, и ответ получился тот же. Я объяснил, что решал задачу в уме. Миллионщиков был поражен. Я получил приглашение перейти на теорию дифференциальных уравнений. Но туда не пошел.
– В математике хорошо помогает пространственное мышление.
– Я всегда считал, что главный математический курс в школе – геометрия. Алгебра – более техническая дисциплина. Геометрии в школе должно быть больше: она развивает пространственно-абстрактное мышление.
– К сожалению, в школе учителя часто не объясняют ученикам, почему так важна математика. А она сильно влияет на картину мира.
– Верно. Кстати, с учителями мне всю жизнь везло. Я четыре года учился в музыкальной школе при консерватории. Потом пошел в одну из лучших школ в Баку, и у нас был класс, мотивированный к математическим и техническим вещам. У нас были потрясающие учителя математики, физики, истории, литературы. Потом были изумительные преподаватели в университете.
Возвращаясь к консерватории: я счастлив, когда хожу туда. Есть, как минимум, четыре выдающихся молодых пианиста – Иван Бессонов, Владимир Вишневский, Энджел Вонг, Олег Аккуратов. Я рад, что сейчас есть такие талантливые исполнители.
Со студенческих лет я обожаю ходить в Большой театр. Помню, как много часов отстоял в очереди за билетами на премьеру «Ивана Грозного» Сергея Прокофьева, и кассир говорит: «Партер, четыре рубля». По тем временам – безумные деньги. Я взял билет. И был невероятно счастлив, что посмотрел спектакль. В студенческие годы свою повышенную стипендию и деньги, которые посылали мне родители, я тратил на театры и музеи.
– Наука и искусство часто существуют в симбиозе.
– Эти виды интеллектуальной деятельности, вероятно, имеют общие корни, просто реализуются они по-разному. В юности я читал сборник «Судебные речи знаменитых русских юристов» – с выступлениями Анатолия Кони, Федора Плевако, Петра Александрова, и я до сих пор советую студентам прочитать эти речи. Там нет формул, но сколько логики, сколько интеллекта!
К вопросу об искусстве – расскажу еще про Исаака Ньютона, к которому отношусь с великим почтением. Дело в том, что, когда я был на первом курсе, мне принесли его доказательства теорем. Сегодня эти теоремы считаются классическими, доказываются в три-четыре строчки. А Ньютон доказывал их через геометрию. Я неделю ломал голову над его доказательствами и в итоге понял. С тех пор я всегда говорю, что Ньютон был инопланетянин! А вот продолжение истории. Когда я работал в Кембридже, как-то раз раздался звонок: «Приходи в Wren Library» (часть библиотеки Тринити-колледжа, построенная архитектором Кристофером Реном, - ред.)». Там когда-то работал Ньютон. И вот меня встречают двое знакомых, мы поднимаемся в библиотеку, где стоят столы с откидными крышками. Меня подводят к одному столу, откидывают крышку и подают мне какой-то синий альбом. Это были рукописи Ньютона. У меня от волнения даже затряслись руки. Я начал смотреть эти рукописи, и меня поразил его почерк – каждая буква идеально выписана. Целое искусство!
– Если вслед за Борхесом взять метафору библиотеки, то наука – огромная библиотека, потенциально открытая для каждого.
– Конечно. Это огромный мир. А о книгах, кстати, можно поговорить отдельно.
В подписке — дайджест статей и видеолекций, анонсы мероприятий, данные исследований. Обещаем, что будем бережно относиться к вашему времени и присылать материалы раз в месяц.
Спасибо за подписку!
Что-то пошло не так!